17:24 

Старуха.

Терентий
Её всегда было слышно на весь коридор, потому что голос громкий и всегда ругалась. Как только входишь в обсерваторию - сразу было слышно, что Анна Фёдоровна здесь. Меня она сразу почему-то невзлюбила - ещё тогда, в далёком девяностом. Хотя чего меня было не любить? Молоденький аспирант, старался изо всех, из кожи вон лез. Наблюдал, столько лет тогда подменял наблюдателей, когда график рвался и некому было выходить на смену. А так случалось часто. Как она орала - до сих пор забыть не могу.
Она была ровно на сорок лет старше меня. С точностью до пяти-шести дней. В конце июня сначала мой день рождения был, а потом - сразу её. Сколько тебе стукнуло? - бывало, спросит. Э, да ты мальчишка ещё! Конечно, я ей почти во внуки годился - если два раза по двадцать. На моей-то памяти она была уже завхозом, а раньше, до меня - наблюдателем. Всю жизнь. Наблюдатель она была классный. И при мне-то уже чуть что, какой у них вопрос - сразу все к Анне Фёдоровне бежали. Ещё она старшего наблюдателя заменяла несколько раз, когда ставка старшего оставалась вакантной. Сидела ещё при мне, наблюдения проверяла с карандашом в руках и тарахтела на старинном аппарате перфорации - печатала длинную белую полоску с дырками. До какого же года действовал этот аппарат? Уже не помню. В девяностых ещё был. Ничего выпросить у неё со склада для работы было нельзя - никакую мелочь. Ни карандаш, ни баночку чернил для плакатов - тотчас начинала орать, берегла общественное добро. Ор поднимался с такими децибелами, что только рукой махнёшь и уйдёшь восвояси, в свою комнату. Несолоно хлебавши. Время было сложное, ельцинские годы, ничего не было для работы, снабжение почти прекратилось, и вот - она берегла всю эту канцелярщину как умела, чтобы подольше ничего не кончилось. Потом вышел казус - широкие и гибкие пятидюймовые дискеты, которые были прежде на вес золота, вдруг пропали, пришли им на смену маленькие трёхдюймовые. Толстенькие и негнущиеся. И даже компьютеры с широкой прорезью (диском "а", а потом "б") стали быстро сходить на нет, и вскоре вовсе исчезли. Оставался ещё долго один такой - с дисководом на пять дюймов, стоял под столом, а после высянилось, что мыши прогрызли все провода внутри, и пришлось его списать и выбросить. А у старухи дискет этих пятидюймовых было припасено про запас целые стопки - и вот, оказалось вдруг, что девать их больше некуда. А она всё берегла их, никому не давала, потому что знала, что - ценность. И в последующие годы сбыть их удавалось только с конвертами бесконечных заявок в РФФИ. Потому что в правилах Фонда ещё много лет по странному недоразумению были прописаны эти уже исчезнувшие дискеты и принимались вместе с заявками.
А вот ещё был такой удивительный случай. Как-то спросил я её: мол, Анна Фёдоровна, бумага кончилась! Все вокруг в комнате притихли и даже, кажется, заткнули уши заранее, чтобы не слышать крик. И вдруг Старуха тихо и совершенно спокойно мне сказала - пошли. Пошли мы с ней на склад в её подвал и она мне, ни слова не говоря, дала пачку бумаги. Как же все сотрудники были изумлены! Потом налетели на меня с вопросами - мол, что случилось с нашей Старухой?! Как тебе удалось у неё что-то получить безо всякого скандала?!
Я не знаю, почему она меня так невзлюбила. Потому, наверное, что детство голодное, и жизнь трудная выдалась, а тут - благополучный какой-то мальчик, профессорский сынок.
Ах ты, скотина! - это врезалось в память. Покойный заведующий Сайкин тогда, единственный раз, заставил её извиниться. А так только руками разводил - ну, ты же её знаешь! Она же со всеми так! Не переживай, дорогой!
В самом начале, ещё в девяностом году, были у нас на площадке грядки - у каждого, кто хотел. Кто картошку там сажал, кто что - время-то было какое, сами помните. И вот, Сайкин мне как-то предложил - а не хочешь ли ты грядку, дорогой? Спасибо, говорю! Дача далеко, не наездишься, да и времени нет ездить - работа. Ты, говорит, спроси Анну Фёдоровну, она тебе покажет, где копать! И я по своей наивности спросил Анну Фёдоровну, она дала мне в руки лопату и молча повела на площадку. Выбрала место, ткнула - на вот, говорит, вот твоя грядка! Копай. И ещё спросила между прочим, заодно - а дачи нет, что ли? Есть, говорю, но далеко. Что тут началось! Как же она на меня орала! Мол, дача есть, а туда же!! Грядку захотел, нахал! Бессовестный какой! Распалилась, раскраснелась, глаза выпучила, вены вздулись и орёт. Выбежали испуганные сотрудники на её крик - мол, что случилось? Я чуть ли не в слёзы - до того мне было обидно. А на следующий день приходит она в обсерваторию утром, увидела меня и снова начала орать и всё о том же - мол, как я посмел грядку просить! Сайкин потом меня успокаивал, утешал, говорил, что Старуха поостыла, и что можно уже идти копать. Да не надо, говорю, мне вашу грядку, не пойду! Проживу без грядки.
И ещё вот что. В те далёкие уже годы все сотрудницы на моей работе, и Старуха, и Сайкин вместе с ними, были оголтелыми демократами. Все как одна. Помните, как это было - мол, долой империю зла, долой КПСС! Вали-круши-ломай! Да-да-нет-да! Голосуй сердцем! Все они были оголтелыми хунвэйбинками. Естественно, в марте девяносто первого все мои сослуживицы дружно побежали голосовать против сохранения Советского Союза. Этот пьяный подонок со свиным тупым рылом был их кумиром. И за ежедневными чаепитиями они всё поносили умиравшую Советскую власть, всё распалялись, горячились. И я на своей работе оказался среди них в совершенном одиночестве. На кафедре - там иное, там были разные люди с разными взглядами, а тут - все как одна. Я как-то пару раз сказал им что-то не то, не в масть. Дескать, что не всё так однозначно, и что не надо очертя голову всё поносить почём зря. После чего они меня перестали приглашать на свой коллективный чай. А старуха как-то прошипела мне - мол, коммунист проклятый!
А потом впереди была ещё целая жизнь, двадцать с лишним лет. Шли годы. Мы стойко стояли вместе со Старухой и со всеми прочими, бок о бок. Сопротивляясь новому времени и гребя против течения. Всё сгладилось и всё забылось. Помню, как декан вручал ей диплом заслуженного работника, и как наша Старуха спешила на сцену, волновалась, и как поскользнулась прямо на ступеньках своими больными ногами - радостная и счастливая, что её беззаветный труд оценило, наконец, самое высокое начальство.
После какой-то больницы она, помнится, выписалась, и я ездил её навещать вместе с Валентиной. А потом мне Сайкин говорил - дескать, Старуха тебя очень хвалит! Терентий, говорит, один из научных сотрудников меня навестил, какой молодец! И ещё помню, как она меня расхваливать принялась, когда я лекцию студентам читал. Как, говорила, наш Терентий хорошо рассказывает - мы просто все заслушались! Слушали, затаив дыхание! Какой молодец наш Терентий! А потом прошли годы, и Старуха ушла. Потом ещё вернулась и ещё немного поработала. Потом ушла совсем. Нет, не совсем - завхозом стала её дочка, а Старуха ещё летом её иногда подменяла, когда тепло и можно было доехать с её больными ногами. А совсем она ушла недавно - всего лет пять тому назад. Хотя что такое это недавно?
Годы так летят, что уже не вспомнить точно - когда.
Если что по наблюдениям нужно было спросить - это к Анне Фёдоровне. Специалист она была превосходный. Говорили, что был случай какой-то ещё до меня, в семидесятых годах - осталось как-то только двое наблюдателей, Старуха и Саша. И целых полтора месяца они дежурили сутками попеременно вдвоём, спасая наблюдения, пока не нашли им какую-то замену. Это значит - только наблюдали и спали друг за другом по очереди, через сутки на вторые, и так - много недель подряд. Это - настоящий трудовой подвиг.
Что-то она рассказывала о своей жизни - уже потом, в последние годы. Когда вдруг вечно сердитое лицо Старухи сглаживалось, смягчалось, и она вдруг улыбалась во весь рот своей лучистой детской улыбкой.
Детство у неё было очень тяжёлое. Что-то говорили про это, но я плохо уже помню. Вроде бы мать её бросила - двухлетнюю малышку, оставила их с отцом и ушла к другому. А потом была война и эвакуция в Среднюю Азию. Старуха очень любила отца и рассказывала только об отце, а про мать ничего не говорила. Но тогда, в начале войны, отец ушёл на фронт, и никого рядом со Старухой не оказалось. Осталась она, молоденькая девочка, совсем одна. И вот, скиталась она где-то, мыкалась по каким-то аулам, голодала. Какие-то басмачи были рядом. Почему вдруг басмачи и что там с ними было? Не знаю совершенно, не помню. Какие-то обрывки разговоров. В войну работала ещё подростком - где-то в горах. Рассказывала, как пришлось ей с этих гор с какими-то документами спускаться и идти одной пешком двести километров, и как её там в лесах чуть было медведица не задрала. Потом закончила техникум, потом в Москву перебралась вместе с маленькой дочкой. Муж её первый бросил их с ребёнком, одна Старуха осталась. Характера он её не выдержал, что ли. А она его очень любила, этого своего первого мужа. Писала письма, кажется, своему любимому человеку, просила его вернуться, а он не вернулся и даже ничего ей не ответил. А потом уже, через много лет, узнала она, что письма эти до него не дошли, что ему их просто не показали, прочли и спрятали от него подальше - то ли мать его, то ли кто другой. Но когда узнала она об этом, было уже поздно, жизнь прошла. Был потом второй у неё муж. Потом нашлась мать, и Старуха писала матери письма, но почему-то ни разу в жизни так и не увидела свою мать после двух лет, не встретилась. Потом и письма прекратились - мать перестала ей отвечать. Жила Старуха трудно, перебивалась от зарплаты до зарплаты. Зарплата ведь у них всегда была копеечная, у наблюдателей, даже в старое время. Короче говоря, настрадалась она, бедняга, тяжёлая выдалась у неё судьба. Разве что под старость успела порадоваться на внуков и на правнуков. И в квартире новой, хорошей успела пожить.
И вот - нет её вдруг. И уже привычно не прибавишь в уме ровно сорок лет, если кто спросит - а сколько сейчас нашей Старухе? Царствие ей Небесное.

URL
Комментарии
2013-05-13 в 21:07 

Б. Ельцин стал срываться, у него нарушился сон (по его словам, он спал всего три-четыре часа в сутки), и в конце концов он попал в больницу. Эмоциональный, раздраженный, с частыми вегетативными и гипертоническими кризами, он произвел на меня тогда тяжкое впечатление. Но самое главное, он стал злоупотреблять успокаивающими и снотворными средствами, увлекаться алкоголем. Честно говоря, я испугался за Ельцина, потому что еще свежа была в моей памяти трагедия Брежнева. Ельцин мог пойти по его стопам (что и случилось впоследствии, причем в гораздо худшей форме).
Надо было что-то предпринимать. Я обратился за помощью к известному психиатру, которого считал лучшим по тем временам специалистом в этой области, члену-корреспонденту АМН Р. Наджарову. Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована не только появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств, но и некоторые особенности психики. Сейчас мало кто остался из состава того консилиума: Р. Наджаров внезапно скончался от инфаркта миокарда, доктор Д. Нечаев, который стал лечащим врачом В. Черномырдина, был убит. В период проведения операции Б. Ельцину в 1996 году мы попросили предоставить нам его старые истории болезни, чтобы уточнить некоторые параметры функции сердечно-сосудистой системы в то время, однако его лечащий врач А.И. Григорьев сказал, что все истории болезни Ельцина до 1993 года были изъяты начальником его охраны Коржаковым.
Наши рекомендации после консилиума о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается. Тогда же я впервые познакомился с его женой, Наиной Иосифовной, которая поддержала нас, но на ее просьбы последовала еще более бурная и грубая по форме реакция. К сожалению, жизнь подтвердила наши опасения, и через 10 лет этот сильный от природы человек стал тяжелым инвалидом. (c)

Из книги Чазова "Рок".

URL
2013-05-13 в 21:08 

Б. Ельцин стал срываться, у него нарушился сон (по его словам, он спал всего три-четыре часа в сутки), и в конце концов он попал в больницу. Эмоциональный, раздраженный, с частыми вегетативными и гипертоническими кризами, он произвел на меня тогда тяжкое впечатление. Но самое главное, он стал злоупотреблять успокаивающими и снотворными средствами, увлекаться алкоголем. Честно говоря, я испугался за Ельцина, потому что еще свежа была в моей памяти трагедия Брежнева. Ельцин мог пойти по его стопам (что и случилось впоследствии, причем в гораздо худшей форме).
Надо было что-то предпринимать. Я обратился за помощью к известному психиатру, которого считал лучшим по тем временам специалистом в этой области, члену-корреспонденту АМН Р. Наджарову. Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована не только появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств, но и некоторые особенности психики. Сейчас мало кто остался из состава того консилиума: Р. Наджаров внезапно скончался от инфаркта миокарда, доктор Д. Нечаев, который стал лечащим врачом В. Черномырдина, был убит. В период проведения операции Б. Ельцину в 1996 году мы попросили предоставить нам его старые истории болезни, чтобы уточнить некоторые параметры функции сердечно-сосудистой системы в то время, однако его лечащий врач А.И. Григорьев сказал, что все истории болезни Ельцина до 1993 года были изъяты начальником его охраны Коржаковым.
Наши рекомендации после консилиума о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается. Тогда же я впервые познакомился с его женой, Наиной Иосифовной, которая поддержала нас, но на ее просьбы последовала еще более бурная и грубая по форме реакция. К сожалению, жизнь подтвердила наши опасения, и через 10 лет этот сильный от природы человек стал тяжелым инвалидом. (c)

Из книги Чазова "Рок".

URL
2013-11-21 в 22:35 

Терентий, вы так талантливо пишете, не пропадайте надолго, пожалуйста!

URL
2014-06-02 в 09:37 

Терентий
Большое Вам спасибо, дорогой гость, на добром слове!

URL
     

Дневник Терентия

главная