Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:29 

Всякие новости.

Я немножко сейчас выпил, поэтому пишу, наверное, сумбурно.
Для тех, кто хочет посмеяться. Сегодня утром отец мне говорит - мол, мы тут с мамой смотрели по телевидению канал двести двадцать четыре, и.. Я немного удивился - надо же! Сколько уже каналов! Уже трёхзначные числа в их нумерации! А раньше были только - первый, второй. Что, говорю, за канал за такой - 224-й? А отец мне - глухая ты тетеря, говорит! "Вести" двадцать четыре, а не двести!
:)
Гонка, гонка, вечная гонка. Всё что-то срочное на голову валится и некогда работать. То это Совещание на прошлой неделе, то - сразу - тезисы в сборник, то отчёт годовой, то что-то ещё. И всё - срочно, срочно. Некогда просто работать. Вчера надо было срочно отчёт годовой сдать, сегодня - заседание кафедры. А потом, после заседания - был праздник в нашей избушке. Одной нашей старушке, наблюдательнице, исполнилось семьдесят лет. И вот - мы её сейчас поздравляли. Она так тяжело болела в прошлом году, рак у неё был, операцию перенесла и всё такое, но - слава Богу, выздоровела. Выглядит просто прекрасно. Перевели её на такую ставку полухалявную - что-то набивать дома на компьютере, а приезжать только иногда, привозить файлы. Такой полукурорт. Да и то сказать - правильно, надо же человеку отдохнуть. И вот - юбилей у неё. Пригласила она нас всех, стол такой собрала прекрасный. Пирожки там, ну и всё такое. И вот, мы сейчас отмечали и поздравляли её все дружно. Подарили ей СВЧ-печку. Выпили все неможко. И я выпил, благо машина уже в гараже и ятеперь пешеход до весны. А я стал было говорить тост, что вот - можно, мол, дома работать в своём режиме, не напрягаясь, и поправляться, и всё такое, и дай Вам, дескать, Бог, Раиса Александровна, здоровья и ещё долго работать! А тут мне сказали на ухо, что она уходит с завтрашнего дня на пенсию и что ставку эту, оказывается, дают кому-то другому. Надо же - а я ничего не знал! Все наши женщины всё знают, а я - ни черта не знаю. Они там все чай пьют каждый день - ля-ля-ля, лясы точат, всякие новости, а я один сижу в своей комнате и чай пью тоже один как сыч под музыку из Контактару, и ничего ровным счётом не знаю - что происходит в нашей Обсерватории. Где-то это меня даже задевать начинает - как дурак, ничего не знаю. Обдно.
Я ещё спел за столом. "Глядя на луч" - любимый мой романс. Он на голос мой хорошо ложится, я это знаю. И потом - "Хризантемы". И ещё - "Не слышно шума городского". Это тоже у меня очень хорошо звучит, я знаю. Все хлопали, хвалили, просили спеть ещё. Я всё порывался было патефон принести из своей комнаты со старинными пластинками - завести в честь праздника, но все дружно сказали - мол, не надо патефона, пойте сами! Вы лучше поёте, чем на пластинках!
Ну, вот. Надо ещё поработать. А зватра - лекция, и послезавтра - тоже. А ещё у меня завтра - курсовики. У меня теперь - целых трое курсовиков. Две девочки и один мальчик. Такие замечательные - умненькие, старательные. Просто не нарадуюсь на них. Вот хочу их в свой грант на следующий год исполнителями записать. Чтобы ребята порадовались. Денег там слишком больших, увы, не будет, но всё равно ребятам будет приятно. На полставки инженерами там или кем-то ещё плюс к стипендии - трудовой стаж и всё прочее. Жизнь очень бурная, суетная. Просто захлёстывает с головой.

15:11 

Маленькая радость.

Не могу не поделиться своей радостью. Только что после долгого перерыва открыл свою страницу в системе "грант-экспресс" и увидел слова: грант поддержан. Это - моя заявка на научно-популярные статьи. Ура! Как приятно. Не иначе добрый ангел помог. Очень похожую заявку Терентий уже подавал год тому назад, но - увы. Как можно было понять неясные отзвуки из высших сфер, заявка моя, к несчастью, попала тогда не тому кому надо. Читатель, знакомый с моим дневником, может легко догадаться, кому она попала.
Но Терентия не так-то просто остановить. :)
И вот, в этом году в сентябре Терентий доработал свою заявку, развил её и послал вновь с добавлениями. Уже с нужным кодом - не повторив своей прошлогодней ошибки. :) И вот - она попала, наконец, кому надо. И выиграла. Конечно, получить пятьдесят тысяч рублей в виде премии приятно. Но гораздо приятнее другое - что статья эта моя, наконец, выйдет теперь в сборнике Фонда. Как одна из лучших.
А там, в обзоре, вся история этого метода изложена мною со всей тщательностью и скрупулёзностью - кто, где и когда. Спокойно, взвешенно и объективно. И пусть теперь кто-то попробует говорить, якобы она сама изобрела эти локаторы. Наглая ложь! Локаторы эти были изобретены в Америке, когда она ещё ходила в школу девочкой и ни малейшего понятия о них не имела. :) Вот так. Терпение и труд всё перетрут!

17:04 

День малых ступеней.

Сегодня в Москве - удивительный праздник, немного необычный и даже слегка странный. Называется он - День малых ступеней.
А узнал я об этом утром, когда чистил зубы в ванной комнате - у родителей в гостях. В проёме двери показалась улыбающаяся мама:
-Сыночек! Сегодня - день малых ступеней!
-Что-что, мамуль?
Со второго раза я всё-таки разобрал, что сегодня - зима наступила. Ха-ха! Вот забавно послышалось - бывает же такое. Пока я весело смеялся над самим собою и над этим странным праздником, моя милая мамочка смотрела на меня с тревогой: Терёшенька! Это всё - последствия той детской гидроцефалии, твой слух. Но ничего, с этим можно жить! Ты ведь так тяжело болел в детстве! Мы с папой так боялись за тебя, что ты вообще не сможешь быть таким как все!
Что за ерунда - у меня отличный слух. И слышу я всех просто замечательно.
Вот какое чудо у нас за окном:

Сегодня ночью стал пруд.
А двадцать первого ноября зима пришла в первый раз. В первый раз в этом году торжество белого цвета заворожило и ослепило глаза. Это такая давняя и светлая радость, ещё из далёкого детства - первый снег!
Вечером 21-го числа я отвёз машину в гараж. Собственно говоря, я опоздал всего на один день. В ночь с субботы на воскресенье выпал первый снег и запорошил мою любимую лошадку у подъезда родителей. Пришлось стряхивать снег со стёкол и с крыши перчаткой, потому что щёток у меня зимних нет. А перчатка эта самая через два дня потерялась, когда я провожал до метро ту толстую Ирину из Королёва.
Жалко. Жалко выбрасывать вторую. Купить бы точно такие же, и вторая из совершенно бесполезной вещи сразу же превратится в важную и ценную - запасную.
Опоздал я на один день потому, что синоптики в Гидрометцентре ошиблись. Я даже наверняка лично знаю этих людей, которые ошиблись. Обещали на те выходные плюс пять-семь, до десяти, а тут - на тебе, снег лёг. И вот, в прошлое воскресенье я поехал на своей любимой машине в самый последний раз. До работы, а вечером с работы - в гараж. По дороге в гараж заехал на мойку на Герасима Курина - там рядом с гаражом, недалеко. Чтобы моя дорогая лошадка стояла в гараже чистенькая и не ржавела. Еле успел до одиннадцати вечера - эти таджики на мойке уже собирались закрываться. Они начали что-то оживлённо обсуждать между собой на непонятном мне языке, показывая друг другу пальцами на мою замёрзшую и слегка заиндевевшую лошадку. Спросили, какого года. Дескать, номер ещё старый. Я ответил, какого. Да, номер старый, без региона. Потому что тогда, в Советском Союзе, ещё не было номеров с указанием регионов. Один из таджиков показал мне на своего товарища - дескать, он родился в тот самый год. Он - одноклассник Вашей машины! Ровесник, поправил я.
Потом, на сверкающей и блестящей машинке - тихо-тихо, осторожно, очень медленно объезжая лужи, чтобы не забрызгать вымытое днище, через две улочки - к гаражу. И всё. Отдыхай, моя хорошая. Почти восемь тысяч. Тогда, в начале апреля, было без малого семьдесят по счётчику - шестьдесят девять восемьсот, кажется. А сейчас - семьдесят семь с половиной или около того. Странно - в прежние годы за сезон всегда выходило ровно шесть. А с прошлого года, уже второй раз подряд - восемь.
Двадцать второго я вдруг подумал, что пруд должен стать. Позвонил маме - мамуль! Посмотри в окно - стал пруд или ещё нет? Странная блажь - зачем это мне. Всё равно ведь нигде не пишу и не запоминаю. Мама пошла, посмотрела - наполовину, сынок! Ровно половина пруда уже стоит, а другие полпруда - ещё вода. Но процесс вдруг пошёл вспять, осень неожиданно вернулась. Спустя пару дней пруд уже снова был весь открытый, и снег сошёл совершенно. Зря я тогда, в конце октября, купил единый билет на целый месяц. Испугался, что снег вот-вот ляжет и купил. А снега не было ещё три недели, и я всё ездил на машине. Хорошо, что билет Наде на работе дал - она у нас ещё не пенсионерка. Одна из немногих сослуживиц Терентия, кто ещё не достиг пенсионного возраста. Доброе дело сделал для человека - Надя двадцать дней ездила с моим единым билетом и радовалась, каждый раз на своём дежурстве предлагая - отдать? Не надо - я отвечал. Видишь - снега всё нет и нет.
А у нас ведь такая нищая публика работает - поди, и ходят от метро пешком, топают минут двадцать кряду, только чтобы сэкономить, не тратиться на автобус. Терентий по сравнению с ними - просто денежный туз. :)
Только в этот понедельник я взял у неё, наконец, свой билет обратно. И теперь с удовольствием пересаживаюсь из одного автобуса в другой, и даже одну последнюю остановку до родителей, которую можно пройти и так, пешком, проезжаю на троллейбусе - приятно думать, что быстро окупаешь стоимость своего билета без лимита поездок. Всё равно вышло бы дороже, если бы покупал отдельные карточки по десять или по двадцать поездок.
Вот, пруд за окном стал. Зима пришла, наконец, и круг замкнулся. Осталось всего семь лет, если верить предсказанию.

20:48 

О литературном процессе - продолжение.

Я всё-таки допишу, раз уж вспомнилось. Не очень уверен, надо это писать или нет, ну да ладно.
Как-то Владимир Николаевич позвонил мне и сообщил: Терёша! Нас с Вами Лев Константинович решил наградить медалью Чехова! Я только что был у него. Вам надо ему позвонить - он скажет, когда приехать за наградой!
Я сразу почувствовал в этом некий подвох, зная тяжёлый характер Мышакова. Владимир Николаевич! - отвечаю. Спасибо, конечно, но мне неудобно самому туда звонить!
Однако Кузнецов принялся горячо убеждать меня, что позвонить обязательно надо, что Мышаков теперь только и делает, что сидит и с нетерпением ждёт моего звонка. Ужасно дурацкое положение. Если наградили вдруг - не очень, правда, понятно, за что, но спасибо, конечно, - то сами, наверное, и позвонят, сообщат? Нет, позвонить надо Вам! - заверил меня Кузнецов.
Я бы никогда звонить туда не стал, но перед Кузнецовым было неудобно - старый уже человек хлопотал, наверное, за нас обоих, добивался - а я и получать медаль вроде как не хочу. Обидится ещё на меня старик. Короче говоря, набрался я духу и набрал телефонный номер Мышакова - человека с очень сложным характером.
- Здравствуйте, уважаемый Лев Константинович! Это я - Терентий такой-то.
- Здорово. Чего надо?
Пауза. Что на это отвечать, совершенно непонятно. Мне-то самому ничего не надо.
- Мне звонил Владимир Николаевич Кузнецов.
- Ну и что дальше?
- Он сказал, чтобы я Вам позвонил.
- Зачем?
Снова пауза. Я готов был сквозь землю провалиться - зачем я только послушался Кузнецова.
- Я хотел Вас поблагодарить, Лев Константинович, за Ваше доброе внимание! Кузнецов мне сказал, что Вы решили наградить нас медалями имени Чехова!
- А с чего он это взял, Кузнецов? Ишь ты, какой! Медаль захотел! Ещё чего! Кузнецов, говоришь, сказал? А он что, Кузнецов - решил, что у меня этих медалей много, что ли? Что мне их девать некуда? Он что думает - что я их направо-налево, что ли, раздаю?! Ишь ты - медаль Чехова захотел!
И т.д., в том же духе.
Ну, что тут оставалось сказать? Я, говорю, Лев Константинович, признателен Вам за Ваше внимание! За Ваше доброе отношение. До свидания, Лев Константинович!
Вот и весь разговор. А на следующем собрании студии я как раз и увидел, что все остальные пришли с этими синими медалями - все четверо. По-моему, я рассказал Кузнецову об этом своём разговоре. Насколько помню. Жаловаться ему я и не думал - просто для информации сказал, чтобы знал.
И вот, через пару недель Кузнецов звонит мне снова: Терёша! Я говорил со Львом Константинычем - медали Чехова у него, увы, закончились - так уж вышло. (Ха-ха! Закончились!).
Но мы договорились - он Вас награждает Золотой Есенинской медалью. Приезжайте туда завтра, в четверг! Лев Константинович Вас ждёт!
Я попытался мягко объяснить Кузнецову, что никуда не поеду и что, вообще, мне их медали не нужны, проживу и без них, что Мышаков - человек с очень сложным характером и что лучше держаться подальше. Но Кузнецов принялся горячо убеждать меня всё-таки поехать - мол, он уже договорился насчёт меня и меня там ждут! Слушайте меня, Терёша! Приедете и уверенным голосом говорите - дескать, Владимир Николаевич мне сказал, что мне должны вручить межаль, чтобы я приехал за медалью! Уверенно так говорите и не стесняйтесь! Только пять тысяч рублей не забудьте с собою взять - столько стоит Есенинская медаль! Чеховская - три тысячи, а Есенинская - пять. Да не переживайте Вы, Терентий - мы же с Вами поэты! А Есенин как раз - поэт, а Чехов - прозаик, так что Есенин нам ближе! Вас даже больше оценили!
(Ха-ха! Больше оценили! Их всех - на три тысячи, а меня - на целых пять!).
Мне стало перед Кузнецовым неудобно. Ведь вот же - просил за меня, наверное, убеждал, добивался. Может быть, даже унижался. А я вот сейчас возьму и наплюю на все его усилия. Так что я, скрепя сердце, туда поехал. Вошёл и уверенно говорю - здравствуйте, мол, это я - мне Кузнецов сказал приехать за медалью! Сказал, что меня наградили медалью! (Дескать, давайте её сюда). :)
Мышаков начал было опять ваньку валять, обращаясь к Соколовскому - мол, с чего это он взял? Ты разве слышал, Сергей, чтобы мы медаль ему какую-то обещали?! Но я твёрдо так повторяю - мол, Кузнецов мне сказал, что надо приехать за медалью сегодня в четверг, в четыре часа дня. И вот он - четверг, и сейчас ровно четыре. Человек со сложным характером Мышаков, слегка поколебавшись, вроде как размышляя - поиздеваться надо мною ещё или уже хватит? - рубанул ладонью: Чёрт с ним! Давай ему медаль, Сергей. Выписывай бланк! Пять тысяч-то принёс? - спросил он меня. Принёс - отвечаю.
Даю ему эти пять тысяч, и Мышаков запихивает их в карман своих брюк.
- На вот, посмотри! - говорит он вдруг, протягивая мне какие-то листы. Видишь, что это такое? Это - проект ордена Маяковского! Нашей новой награды! А то меня во всех наших союзных газетах полощут, будто бы я деньги себе беру!
- Да ладно Вам, Лев Константинович! - подаёт голос Соколовский - Не унижайтесь, не объясняйте ему ничего! Не его ума это дело!
- Нет, Сергей! Я теперь всем объяснять буду - пусть знают! Видишь - орден! А ты знаешь, сколько тысяч этот проект стоит?! Сколько денег надо собрать, чтобы орденом вот этим нашу писательскую братию награждать?! Вот на что деньги от медалей идут!
Я тут решил поддержать как-то разговор и отвечаю - мол, замечательная идея, Лев Константнович! Благое начинание! Это же просто замечательно - орден Маяковского! Маяковский - это же настоящее явление! Целая эпоха! Сейчас его никто не ценит, подзабыли, а это же - такой классик, и Вы вот - орден делаете, это же прекрасно!
Мышаков вдруг огрызается сквозь зубы:
- А тебя никто и не спрашивал! Твоё мнение никого не интересует!
Вот уж, действительно, - человек со сложным характером. Добро бы я ещё спорил бы с ним, возражал бы, так ведь нет - поддержать его решил! И даже тут - нарвался на грубость ни с того ни с сего. Нежданно-негаданно.
Короче говоря, медаль эту мне дали, но это, конечно, не литературная премия. Медалью этой, Есенинской, обычно чиновников награждают - каких-нибудь там глав районных или областных администраций, где какое-нибудь выездное заседание правления проходит или что-то в этом роде. Она, эта медаль, даже не литературная, а просто - за содействие литературе. То есть, чтобы её получить, вообще необязательно быть автором. Можно даже двух строчек за всю жизнь не сложить.
Охотно верю, что Мышаков собирает деньги на орден Маяковского. Верю, что он бескорыстный и честный человек. И что горячий подвижник литературного дела - тоже верю. Но лучше всё-таки подальше от него держаться - характер у него уж больно сложный.
И вот ведь что странно - он же сам меня в своё время в Союз принимал, этот Мышаков. И всё нормально вроде было. Никаких пересечений. Да кроме Кузнецова и никаких других знакомых-то близких общих нет. С Мансуровой нашей Мышаков разругался вдрызг, чуть ли не матом её кроет за глаза, а за что - не поймёшь. Как можно догадаться из довольно сумбурного набора слов Мышакова, перемежаемого ругательствами, Мансурова сдала в их издательство свою новую книгу. Заплатила как положено, ждала выхода своей книги месяц-другой-третий-полгода и, наконец, как-то раз решилась позвонить Мышакову домой с вопросом, напечатали ли, наконец, её книгу в типографии, а если нет, то когда напечатают, потому что все обещанные сроки давно прошли. И вот этот-то самый факт, что она позвонила ему вечером домой и отвлекла его там от чего-то, от каких-то домашних дел, и послужил причиной взрыва мышаковского негодования. С тех пор, когда я его ещё видел, заговаривая о Мансуровой, лицо Мышакова наливалось густым богровым цветом, жилы на шее вздувались, а глаза метали молнии.
Да что Вы, Лев Константинович! Да Татьяна Мартиросовна - замечательный человек, душевный! Редкой души человек! Это недоразумение какое-то, что Вы на неё обиделись!
Может быть, он на меня из-за этого взъелся, что я об этой Мансуровой что-то доброе сказал - не знаю.
Ну, так вот. Будь на месте Кузнецова кто-нибудь другой, какой-нибудь другой человек, я, конечно, решил бы, что он меня как-то оговорил перед Мышаковым за моею спиной. Но покойный Кузнецов, разумеется, ничего дурного сказать обо мне не мог - он ко мне очень хорошо и тепло всегда относился. Так что причины мышаковской, мягко говоря, неприветливости, я не понимаю совершенно.
Единственная более или менее правдоподобная версия - это то, что я посещал ещё студию Мансуровой. И что я являюсь, стало быть, её хорошим знакомым. Возможно, в этом и состоит настоящая причина, если погрузиться в совершенно другое измерение - в мир понятий и представлений самого Мышакова. Причина - в непростительной и непоправимой необдуманности Мансуровой, совершившей роковую ошибку. Она заплатила деньги, срок контракта истёк, от типографии - ни слуху ни духу, книги нет, прошло много месяцев, и вот она решилась снять телефонную трубку и набрать номер Мышакова - руководителя этого издательства. Вот тут-то и разразился гром небесный и случилась катастрофа, вселенский апокалипсис. А надо было - просто терпеливо ждать и никуда не звонить. Сколько ждать? Не знаю, сколько - сколько угодно. Но нельзя было этого делать - тревожить Мышакова по пустякам.
Тут Кузнецов - это в прошлом году было - затеял ещё коллективную публикацию нашей студии в журнале "Поэзия", которым Мышаков руководит. Все мы подготовили наши подборки - небольшие, по четыре работы примерно от каждого - с фотографиями. Сдали их Кузнецову, а он отвёз их в правление, то есть - в редакцию журнала "Поэзия". И вот - говорят мне, что фотография у меня там неудачная, качество плохое. Я уже не помню, Кузнецов ли мне это сказал при встрече, вернувшись оттуда, или Соколовский по телефону. Дескать, надо фотографию заменить, иначе при печати не пропечатается.
Как уже догадался проницательный читатель, ехать мне в это здание с новой фотографией совершенно не хотелось. Поэтому послал я её в отсканированном виде по электронной почте, по электронному адресу журнала. Здравствуйте, извините, то да сё. И в конце - просьба подтвердить получение. И вот - проходит неделя, другая - а никакого подтверждения нет. Нет ответного письма и непонятно, получили они мою фотографию или нет. И вот - решился я позвонить Соколовскому, спросить его об этом. А с Мышаковым они в одной комнате сидят, и телефон у них общий. Естественно, бутерброд обычно падает маслом вниз, и трубку снял Мышаков. Здравствуйте, уважаемый Лев Константиныч! - говорю. Извините, а можно Сергея Константиновича позвать? (это - Соколовский).
Мышаков что-то рычит в ответ - сразу видно, что не в духе.
Дескать, нет Соколовского! А зачем он тебе?
Тут бы мне и остановиться - попрощаться и всё. Но вот ведь сам же спрашивает - зачем. Да он, говорю, советовал фотографию новую прислать для нашей публикации во втором номере! вот - хотел узнать, дошло ли письмо.
А этим - вообще не Соколовский занимается! Этим совсем другой человек занимается!
Ещё оставался шанс быстро закончить разговор. Гроза стремительно надвигалась и в воздухе уже трещали электрические разряды. Но Терентий простодушно поддался на эту последнюю реплику - что, мол, другой человек.
- Извините Бога ради, Лев Константинович, а кто этот другой человек? С кем можно связаться, чтобы узнать?
- ДА ПОШЁЛ ТЫ НА ХУЙ! - громко взревел секретарь Правления Союза писателей России Лев Мышаков и бросил с размаху трубку.
Как уже догадался проницательный читатель, больше Терентий туда не звонил.

А когда этот второй номер "Поэзии" за прошлый год, наконец, увидел свет и у Мышакова лежали для нас бесплатные авторские экземпляры, то Терентий, конечно, дозвонился в книжный киоск ЦДЛ и прикупил там целую пачку этого журнала - дарить близким знакомым. И чёрт с ним, с этим бесплатным экземпляром. Здоровье дороже.

17:50 

Немного о литературном процессе

Вчера были похороны Кузнецова, это было тяжело. Тяжело было на душе всю неделю. Как-то в Главном Здании я всмотрелся на днях в призывное объявление о его студии "Грани": Читаем стихи, прогоняем тоску и уныние! Приходите! Приветствуются все жанры, кроме скучного! И т.д. Объявление всё ещё висит, хотя студии этой больше нет и не будет. И так сердце защемило, что я даже едва не заплакал. Так и слышу этот его шутливый голос. Очень жаль. Надо было всё-таки приходить в последний год. Хотя бы изредка. Конечно, дела и всё такое, вечно некогда, но всё же. Можно было бы выбираться - хотя бы через вторник, не каждый раз. Кузнецов, конечно, не обижался, всем объяснял, что Терентию некогда, Терентий дописывает свою диссертацию. Всем - это, собственно, тем, кто на фотографии. Студия-то наша была всего - пять человек. Вместе с самим Кузнецовым. А без него - лишь четверо. Я-то как раз собирался прийти где-нибудь в начале декабря - но не успел. Так это внезапно случилось.
Обширное кровоизлияние в мозг. Инсульт, значит. Нашли его на полу рядом с кроватью - видимо, он порывался встать, позвонить, позвать на помошь. Но не успел. Если бы рядом кто-то был бы - другое дело. Но жена его в августе умерла от этой жары, за один день её не стало. Почувствовала себя плохо на даче, поехали они в Москву, повёз он её в больницу, но меньше чем через сутки она умерла. В реанимации. И остался Кузнецов один - сын его живёт отдельно и где-то далеко.
Такая тёплая была, душевная обстановка в этой комнате его лаборатории. По вторникам вечерами. Кузнецов всегда пирожки покупал заранее, чай готовил. Ну, я тоже, конечно, в долгу не оставался, когда приходил - приносил к столу бутылку вина хорошего или коробку конфет. И вот - такое чаепитие за душевным разговором, чтение стихов по очереди, по кругу. Разговоры о литературе, о том о сём. Конечно, он был настоящий кладезь разных любопытных историй. Память у него была удивительная. И юмор - такой мягкий, незлой. Говорить он мог часами напролёт. Вообще, яркий был человек Владимир Николаевич. Вертинского очень любил. Как и я, впрочем, тоже. Бывало, начинает он в студии цитировать стихи Вертинского, а я налету подхватываю и продолжаю. Он даже сам видел Вертинского на каком-то его концерте в отрочестве.
Жалко. Вот было три литературные студии: Кузнецова, Мансуровой и ещё Днепрова - там, в литинституте. Года два или три тому назад я как-то ухитрялся ходить на все три. Не каждый раз, конечно, а через раз, по очереди. Кузнецов о профессоре Днепрове даже слышать спокойно не мог. "Терёша! Не ходите туда, куда не надо ходить!" - говорил он мне с сердцем. Как-то я Днепрова спросил, когда мы приехали к нему на дачу в Переделкино с тем ещё составом его семинара - мол, знаете Кузнецова? Да, знаю, есть такой - ответил Днепров. И всё. Что там у них было раньше - понятия не имею. А Мансурова всё удивлялась:
- Вы ещё и к Днепрову, Тереня, ездите? Ну, и как он? А к Вам он как относится? Дескать, он же всех ругает! Грязью поливает всех кого ни попадя! У него же нельзя ничего читать!
- Да нет, говорю, вроде нормально относится.
- Ну, ладно, говорит, раз ходите к нему, то привет от меня передавайте!
И вот - нет теперь студии Кузнецова. Да и Мансурова свою студию тоже закрыла. Странно, что её вчера не было на похоронах. Я ей сразу позвонил в понедельник, как только узнал о смерти. Раньше-то они с Кузнецовым вместе вели общую студию на пару. А потом какая-то кошка между ними пробежала, что ли. Разошлись и студии разделились, у каждого - своя. Творческие люди, сложные натуры - кто их разберёт. Помню, как хмыкнул Кузнецов, посмотрев на визитную карточку Мансуровой: "выдающийся деятель искусства и культуры России". Надо же так о самой себе написать - действительно, это странно.
Я всё хотел прийти к Кузнецову и подарить ему с оказией вышедшие недавно выпуски журналов "Юность" и "Молодая гвардия" с моими стишками. Днепрову подарил и Мансуровой тоже, а вот Кузнецову не успел.
Хотя, если разобраться, нечего мне себя корить. Конечно, интересно и приятно, и душевно, но и то сказать - уйма времени на это уходила. Часа три, не меньше. Разве можно каждый вторник тратить столько времени. Бывало, сидишь-сидишь и маешься, и ждёшь - когда же закончится. Встать же и уйти неудобно. Да и сколько можно про Вертинского - каждый раз почти одно и то же. Уж на что я сам Вертинского люблю, но всё же хорошо в меру. Да и то сказать - Кузнецов ведь давно уже меня не звал. То есть не звонил, не приглашал совершенно. А ведь они с моим отцом полвека бок о бок вместе работали. Каждый день виделись по нескольку раз в институте. Но он не говорил отцу никогда - мол, скажи Терёше, пусть приходит.
Конечно, если бы я сам звонил и напрашивался - мол, Владимир Николаевич, будет ли в следующий вторник? Можно ли прийти? Конечно, Кузнецов, как человек интеллигентный, сказал бы - приходите, Терёша! Мы всегда Вас ждём, всегда Вам рады! Вам же просто некогда, я же понимаю и не дёргаю Вас!
Но надо же чувствовать какие-то нюансы, что-то недоговорённое. Нельзя же быть слишком уж толстокожим. Вот в прошлом году Владимир Николаевич долго и тяжело болел, более полугода. На работу ходить не мог. Думали - самое плохое. Думали уже, что не вернётся. Слава Богу, он тогда выздоровел. И вернулся. Бог подарил ему ещё год жизни. Ну, так вот - студии же не было все эти полгода, пока он болел. А потом она как-то вдруг снова началась. Но как же я мог узнать, что она началась? Приходить каждый вторник наугад и дёргать за ручку запертую дверь? Было бы естественно, конечно, если бы руководитель студии позвонил и сказал бы - мол, так и так, мы снова начинаем встречаться! Приходите! Остальным-то он наверянка позвонил. Но этого не было. Это отец мне как-то сказал - один парнишка из его лаборатории вдруг заспешил, засобирался - мол, я на студию спешу к Владимиру Николевичу! В какой-то вторник - уже весной. Этот парнишка тоже иногда к нам приходил. Это означало, что литературная студия "Грани" возобновила работу. Но мне никто не звонил и не звал. Пока Кузнецов болел в прошлом году, я ему звонил по телефону примерно раз в месяц или около того, поздравлял его с праздниками и справлялся о здоровье. Мол, выздоравливайте, Владимир Николаевич! То да сё. А потом он выздоровел и студия снова ожила, возобновилась.
Кузнецов вдруг сам позвонил мне в конце мая - Терёша! Приходите во вторник, у меня будет день рождения! Я Вас приглашаю! Вот тогда я и пришёл в его студию в самый последний раз, принёс большую коробку конфет и ещё подарил только что вышедший художественный альбом с репродукциями картин художников моей специальности. Там, в этом альбоме, есть и две страницы с карикатурами Терентия - моя первая публикация на художественной ниве. Красивый такой альбом получился и оформлен подарочно. Вот это я ему подарил, благо Кузнецов, ко всему прочему, был ещё и художник - не только поэт. И написал я ему - мол, дорогому Вдадимиру Николаевичу на добрую память. Как раз тогда мы и сфотографировались все вместе на память.
Потом я попрощался и собрался уходить, а Кузнецов мне говорит - мол, в сентябре мы снова начнйм собираться! Приходите, Терёша!
Но что значит в сентябре начнём? Какого, собственно говоря, числа? Тоже ведь можно было бы позвонить. А так то ли началось, то ли нет - поди знай. Так что особенно корить мне себя нечего.
Как-то примерно месяц тому назад я случайно встретил Светлану из нашей студии. Увиделись мы с нею на фестивале науки в новой библиотеке - она тоже пришла туда послушать лекции по естествознанию. Это та самая Светлана, о которой я тут уже писал, с которой мы вместе в январе на Покровский бульвар ездили. Которая стихи про свою грудь пишет - что, дескать, не её кто-то ласкал. Кто-то, какой-то мужик, ласкал не её грудь, светланину, а чью-то другую, и вот это ей очень досадно. Вот такие примерно у неё стихи. Ну, так вот - проходит она мимо, здороваемся мы с ней. Что же ты, говорит, давно на студию не приходишь? Приходи, мол, мы теперь по четвергам собираемся!
Но откуда же я мог знать, что они, во-первых, вообще собираются по-прежнему, а тем более - что теперь по четвергам? Если сам Кузнецов не звонит и не зовёт? И Светлана та же самая тоже мне не звонит? Я же ведь не телепат, чтобы их изменения в расписании угадывать!
Я так про себя думаю, что я иногда невольно раздражал Владимира Николаевича. Все там сидели молча и слушали его открыв рот. Особенно эти девочки. А я порой не выдерживал и поправлял Кузнецова, когда его немного заносило. Особенно я не мог молчать, когда Кузнецов за всякими там разговорами о том о сём начинал вдруг ни с того ни с сего снова, в который раз, ругать Советскую власть. То есть не сталинскую диктатуру, не культ личности, а социализм вообще. К сожалению, Кузнецов был ярый антисоветчик. Хотя человек хороший. Ну, так вот - тут я молчать не мог, начинал закипать в душе. Да и тот же культ личности - говорит Кузнецов, положим, про артистов, и вот - Козин, мол, был такой и стал жертвой режима, при Сталине его посадили. Тут я не выдерживаю и подаю голос - мол, позвольте, Владимир Николаевич! Но Вы же тут неправы, Вы ошибаетесь! Политика тут совершенно ни при чём! Вадим Козин - замечательный артист, я сам его очень люблю, но сидел-то он за сексуальные преступления! Он же мальчиков несовершеннолетних развращал! И культ личности тут, извините, совершенно ни с какого боку! Да, человека можно пожалеть и посочувствовать, что у него такие были отклонения в психике и всё такое, но при чём же тут Советская власть?! Зачем же всё в одну кучу валить?!
Кузнецова это, возможно, задевало - эти мои возражения. Тем более ответить он мне ничего не мог - допускаю, что он этого даже и не знал. Он просто не привык, чтобы ему возражали - он любил говорить только сам. Тем паче все остальные сидят и слушают и никто ничего не перечит. Конечно, я пытался эти моменты как-то смягчить. Как мог. Начинается, допустим, чтение стихов, читает Кузнецов что-то своё, и я громко восторгаюсь при всех, какие замечательные у него работы, какая, мол, тонкая лирика! Прекрасно, Владимир Николаевич! Просто прекрасно! И, действительно, поэт он был хороший, настоящий.
Но всё-таки полностью поправить дело я своими комплиментами не мог. След у него, должно быть, в душе оставался на мои замечания - когда дело касалось политики.
Я, во всяком случае, так думаю.
И потом эти связи с Союзом. Это ведь я тогда привёл Кузнецова к Мышакову. Я-то туда не ходок - раз в год приеду, взносы заплачу - и всё. И подобру-поздорову быстрей назад, пока не встретил никого в коридоре. Тем паче - характер у Мышакова сложный, надо подальше держаться. Здрасте-до свидания. А Кузнецов туда стал часто ездить. Иногда он на студии нам рассказывал - что вот он, мол, снова был на той неделе в Союзе, общался по-дружески и опять пил водку вместе с Мышаковым и Гусаковым - знаменитыми литературными тузами, секретарями Правления СП. Он с ними накоротке вдруг стал. Вообще, Владимир Николаевич человек был исключительно общительный. Я, говорит, про нашу студию им рассказываю! Они к нам, мол, приехать собираются, послушать! Будем, говорит, готовиться все вместе, репетировать! Чего там читать-то - Кузнецов сам и ещё один старичок, да две девушки да ещё я - вот и вся студия. Все кто на фото.
Вдруг в прошлом году выясняется, что Мышаков, ставший близким другом Кузнецова, наградил всю нашу студию званием лауреатов литературной премии имени Чехова. То есть всех, кроме одного меня. Четверых из пяти. В том числе - этих двух девушек, которые вообще нигде никогда не публиковались, ни в одном издании и нигде, кроме нашей студии, не выступали. То есть этот литературный генерал Мышаков никогда их не слышал и воочию ни разу не видал и читать их тоже нигде не мог, но чохом объявил всех поголовно лауреатами литературной премии. И вот - на одно из заседаний нашей студии они все пришли с какими-то синенькими красивыми медалями - и Кузнецов, и эти трое. Все, кроме одного меня. Члена СП, между прочим. Все сели вокруг нашего круглого стола, и все - с этими синими медалями. Признаться, меня это немного удивило. Характер у Мышакова, конечно, сложный, но что он лично ко мне мог иметь? Что там за разговоры у них были с Кузнецовым, не знаю. Никогда у Кузнецова я об этом не спрашивал, а сам он тоже не говорил. Мне, правда, потом медальку тоже дали вдогонку. Но эти медальки, которую дали мне, они там в Союзе вообще просто так раздают кому ни попадя. Кузнецову Мышаков такую тоже дал в нагрузку - на вот, ещё это тоже возьми! Заодно!
А чеховская медаль - это ещё и звание лаурета, между прочим, звучит красиво. Конечно, всё это детские игрушки и детские забавы - все эти полуигрушечные звания и награды. Да и потом - я же вижу, как всё это делается.
Чтобы получить эту медаль с синей подвеской и изображением Чехова, а вместе с ней - звание лауреата литературной премии, надо заплатить Мышакову три тысячи. Вот такая премия - размером в минус три тысячи тублей. Ну, получили они и получили. Рад за них за всех.
Наверняка Кузнецов обо мне тоже Мышакова просил, чтобы и Терентию тоже дали как всем прочим, но тот почему-то упёрся - я так думаю.
................
Устал, потом допишу обо всём об этом.

18:51 

Памяти ушедших.

Шестнадцатого числа умер дядя Фима. Позвонил Вова. В Хайфе этим летом я застал его уже в больнице. Рак печени. А до этого не видел дядю Фиму с восемьдесят шестого года, когда мы с папой гостили у них в Одессе. Почти четверть века пролетела незаметно за вечными делами. В Одессу съездить больше оказии не было, а в Израиль - и подавно. Давно я хотел его увидеть. Тётю Нелю так и не застал, не видел больше, а его самого - успел увидеть на пределе. Редкой души был человек - светлый, хороший, необыкновенно добрый. Всё анекдоты рассказывал по телефону и смеялся, когда звонил, поздравлял с днями рождения. Папу моего он поздравил по телефону пятого числа. В последний раз. За одиннадцать дней до своей смерти. Я ещё подумал, что не всё так плохо, раз он сам звонит. Я-то ему звонил в конце октября - говорил с ним. Дядя Фима жаловался, что плохо спит - боли, видать, его уже мучали. А я как-то пытался его приободрить - что вот, мол, аппетит у Вас хороший, это же хорошо.
Да что там могло быть хорошего. Сделали ему только одну процедуру химии и прекратили лечить. Как он моему папе говорил недавно - мол, этот Израиль, здесь такой отвратительный климат, и вода такая плохая, здесь нельзя жить! Люди здесь долго не живут! Наверное, в Одессе они прожили бы с тётей Нелей дольше, не потащи их этот Вовик за собой очертя голову.
Восемьдесят два ему было. А родители его здесь, в Союзе, прожили оба почти сто лет. Отец дяди Фимы был каким-то чуть ли не долгожителем, столетним ветераном Первой мировой. С царскими ещё наградами. И сам дядя Фима всю жизнь служил в армии, был советским офицером. Не был он никогда никаким ни сионистом, ни шовинистом, Боже упаси. Настоящий искренний патриот страны Советов, член партии. И вот на тебе - уехал. Потому что Вовик очень просил.
Царствие ему Небесное, теперь он рядом с тётей Нелей.
Это был один из немогих уже людей, называвших меня ласково Теренькой - по старой памяти, с детства. Помню, когда мне исполнилось девять лет, они как раз приехали из своей Одессы в Москву и подарили мне по случаю огромный красивый альбом для марок. До сих пор он лежит там, в моей квартире под телевизором, не заполненный до конца. Марки у меня как-то не пошли, пошли значки.
А на первой странице - дарственная надпись: Дорогому Тереньке в день рождения от тёти Нели и дяди Фимы.
Он-то сам мне дядя неродной был, не по крови - муж двоюродной тёти. И видел-то я его в жизни всего раза три. Но такой человек хороший и душевный, что очень жалко.
Вчера похоронили Алексея Алексеевича, папиного друга по работе. Семьдесят шесть ему было - почти. Тоже рак. Он умер через день после дяди Фимы. Они с отцом работали бок о бок целых пятьдесят лет.
А сегодня, час назад узнал - как гром - умер Кузнецов. Третья смерть за неделю. Я его тут раньше Ковалёвым иногда называл, но теперь уже неважно. Тоже семьдесят шесть, в мае исполнилось. Тоже вместе с отцом в их институте работал пятьдесят лет - с шестидесятого года.
Не пришёл утром на свою лекцию, позвонили с работы сыну, сын поезал к нему домой и нашёл отца уже мёртвым.
Руководитель нашей маленькой литературной студии. Тоже член СП, это я тогда привёл его к этому хаму Мышакову - он вступил через полгода после меня. Мышаков сам тогда сказал - мол, приводи Кузнецова. И я тогда очень боялся, что Мышаков вдруг обхамит при мне старого человека, и мне будет неудобно перед Кузнецовым. Ужасный характер, чудовищный хам. Как на иголках я тогда сидел, волновался. Слава Богу, всё обошлось хорошо. Принял его Мышаков.
Талантливый был человек Владимир Николаевич. Талантливый рассказчик. И учёный - от Бога, и поэт. Лирика у него такая тонкая. Даже пронзительная местами. Мансурова его совсем не ценила, смеялась за глаза, а напрасно.
Этим летом он внезапно овдовел, а я так и не дозвонился до него. Звонил много раз - и домой, и на работу, и по обоим его мобильным номерам - все не работали. Оба мобильных номера были заблокированы почему-то. И дома никто не подходил, не брал трубку. Весь август я ему звонил, чтобы посочувствовать, да так и бросил. Не дозвонился. А на студию его не ходил с мая - всё недосуг, всё дела. Да и то сказать - каждый вторник тратить целый вечер. Да и что можно там читать каждую неделю. Это ведь не блины печь. Но он нам говорил - мол, будем повторять, читать любое число раз одно и то же! Ничего страшного, дескать. Почему-то он собирал каждую неделю, хотя это слишком часто для студии. Очень тёплая была атмосфера, домашняя. Владимир Николаевич сам пирожки какие-то покупал, угощал нас всех. Чаепитие, то да сё. Ну, и я, конечно, тоже - то конфеты приносил раньше, то бутылку вина какого-нибудь.
Тоска, наверное, его снедала - хотелось выговориться, рассказать что-то слушателям. Нужны мы были ему - участники студии. Узкий был круг, всего пятеро. Без него самого - четверо. Но он никого больше не звал, не хотел. Да что мне стоило бы зайти туда в последние месяцы? Раз-другой. Собирался я в конце года выбраться туда к нему. Кабы знать - пришёл бы, конечно, раньше.
В последний раз я был на студии у него в его день рождения в конце мая - он позвонил мне и специально позвал. И я купил ему тогда в подарок огромную коробку конфет с какой-то картиной на крышке. И вот - теперь оказалось, что я был там у него в самый последний раз. Он вдруг загорелся нас фотографировать, раз мы все вот так вместе собрались. И я - тоже сфотографировал. Владимир Николаевич тогда как раз показал мне, как пользоваться автоспуском - а я не умел. Умел только на старом фотоаппарате. А оказалось - и на новом цифровом это очень просто и не надо никого просить со стороны. Пусть останется на память о нашей маленькой студии Владимира Николаевича, которой больше не будет уже никогда. Царствие ему Небесное. Очень жаль.

Владимир Николаевич - крайний слева.

17:54 

Про самолюбие и свиней.

Что-то я разболтался. Целых полгода не мог себя заставить войти в свой заброшенный дневник, а вот теперь разговорился - не остановишь. :)
Предыдущую запись я сделал для того, чтобы немного повеселить людей. :) Я ведь всерьёз тогда начал было думать, приглашать на будущую свадьбу Юлия Романовну или не стоит. Ха-ха! Это, действительно, было смешно.
Одна моя читательница написала мне в личной переписке, что я, по её мнению, пережил тяжёлый удар по своему самолюбию. Так вот - она не совсем права, эта читательница. Удар, конечно, был и довольно сильный, но не по самолюбию, а, скорее, по иллюзиям. А самолюбия мне, напротив, по жизни недостаёт. Не самолюбив я вовсе. Или, во всяком случае, очень мало самолюбив. Это даже мой недостаток - так уж жизнь сложилась. Наверное, мало кто из читателей представляет себе в полной мере, что работники науки находятся на самом дне нынешней жизни, которую я от всей души не приемлю.
Потому и самолюбие в значительной мере атрофировалось за ненадобностью - как ненужный рудимент вроде аппендикса. Будь я и в самом деле самолюбив, я бы, конечно, не выставил себя тут на всеобщее посмешище с этой выставкой.
Я не очень чувствую унижение и совсем не горд. То есть, конечно, если мне прямо плюнуть в лицо, я закиплю, но для этого надо очень постараться. Всякие мелкие колкости я даже не чувствую совершенно - мне это как слону дробина.
Просто я привык унижаться перед кем ни попадя. К сожалению. Особенно это относится к хоздоговорам, которые я вёл столько лет. К общению с заказчиками.
В уже далёкой моей юности, когда я только вступал в жизнь, грянула катастрофа и всё рухнуло - весь уклад нормальной жизни. Все или почти все вскорости ушли из науки, а я остался. Денег, разумеется, не было никаких. На гранты РФФИ рассчитывать мне и вовсе не приходилось, пока там много лет всем заправляла старуха Селивёрстова, и весь этот многолетний цикл экспериментов удалось осуществить только благодаря хоздоговорам. Помню, как мотался я по всему Подмосковью со списком колхозов и совхозов в руках. Говорил с председателями, с агрономами, убеждал, какие у нас замечательные данные в наших ежемесячных бюллетенях и как они могут быть полезны в агротехнике. А ещё - бегал по разным предприятиям, и ТЭЦ, и по всяким прочим конторам. Курочка по зёрнышку клюёт - цена годовой подписки на наши бюллетени была и в самом деле малой, чуть ли не копеечной. А много бы никто и не дал. Приходилось, вопреки завету Суворова, брать именно числом. Хотя и умением, конечно, тоже. И ещё - олимпийским спокойствием и полной невозмутимостью, когда на тебя кричат, выставляют за дверь, обещают заплатить и не платят, в ответ на вопрос бросают трубку телефона и т.п. Зато только так, хоздоговорными деньгами я мог расплатиться тогда и с Виталием и с теми прибористами, кто был до него, и с программистами, и со всеми шофёрами во время маршрутных съёмок с моим прибором, и со всеми прочими. Кстати говоря, покойный теперь Сайкин всех сотрудников призывал заключать хоздоговоры. Но реально заключал их во всей обсерватории только один Терентий, мотаясь по разным весям. Доходило до того, что из семнадцати, скажем, подписчиков на бюллетени пятнадцать подписчиков были заказчиками Терентия.
И так продолжалось много лет. Все наши тётушки и бабульки на очередном производственном собрании в ответ на новый призыв Сайкина следовать примеру Терентия и искать заказчиков дружно махали руками - ну, что вы! У нас не получится! Это только у Терентия может получиться! Тереня, у тебя талант! Тебе бы в бизнес идти, Тереня, с твоим талантом! У тебя же коммерческий дар от Бога! Ты у нас молодец!
А, отвернувшись в сторону, тут же продолжали шепотком - да он же без мыла влезет! Его же в дверь, а он в окно! Ему же прямо говорят, что бюллетени никому не нужны, а этот Терентий всё равно не отстаёт от людей - мол, давайте мы вам пока бесплатно будем посылать, а там посмотрим! Может быть, дескать, пригодятся! Вернёмся к этому вопосу через месяц-другой! Нет, мы так не можем! Мы не такие.
Разумеется, никому не хотелось унижаться. Все наши бабульки были с большим самоуважением, и только одному Терентию всё было ничего. Потому что главное - заключить договор и получить платёж, а всё остальное было неважно. Я был готов этим заказчикам и песенки спеть и даже сплясать под дудку, если бы попросили. И никакого унижения при этом просто не чувствовал. Беда в том, что я немного опоздал родиться на свет Божий. К сожалению. И нормальную обычную жизнь зацепил только самым краешком памяти. Когда я только учился в аспирантуре и был начинающим учёным, не в меру увлечённым, всё вдруг покатилось в тартарары. Моя первая в жизни научная командировка с докладом пришлась на самый последний всесоюзный симпозиум. А дальше - делай что хочешь сам.
Я почему-то по прошествии уже стольких лет чаще всего вспоминаю колхоз имени Ленина, где председателем был Герой Социалистического труда и орденоносец Иван Никитич Якушин. Всё рушилось и катилось в пропасть, в том числе и наука, и сельское хозяйство в Подмосковье, но катилось медленно - как в замедленной съёмке. И работала ещё инерция прошлого, особенно живая у старых кадров наподобие Ивана Никитича. Инерция, что была вот совсем недавно такая наука - агрономия и агротехника, и что данные эти, действительно, могут быть нужны и полезны. По хорошему счёту. Хотя когда всё летит к чёртовой матери, колхозы закрываются и разгоняются, теплицы сносят бульдозерами, а колхозная земля забирается под коттеджи для новых русских, то тут уже никакие бюллетени ничем помочь не могут.
Ну, так вот. Приезжал я к нему, к этому Якушину много раз.
Кряжистый такой, насупленный мужик с натруженным руками и тяжёлыми складками на лбу.
Этот колхоз, между прочим, был колхозом-миллионером, процветающим, и всё там было - вот только недавно, как говорили мне тамошние работники. И вот - всё летит к чёрту, колхозники месяцами не получают зарплату, а тут ещё я со своими бюллетенями и наукой.
Якушин вдруг взрывается - это вы во всём виноваты! Вы, учёные! Вы все за этого подонка Ельцина голосуете!
Приходилось спокойно объяснять, что в партию меня принимал сам Иван Иванович Мельников в восемьдесят девятом, а Якушин - член цека капээрэф и Ивана Ивановича хорошо знает. Объяснять, что нет, не все - вот я же, к примеру, не голосую. И, вообще, что я потом был в Социалистической партии трудящихся, знаете Людмилу Степановну? Милейшая женщина! А СПТ - союзник КПРФ. И так далее.
Якушин мягчеет. Ладно! - говорит - вот тебе моё распоряжение, или в бухгалтрию, там тебе дадут две тысячи за твои бюллетени. Наличными. Доверенность привёз? Хорошо. А больше никак не могу - нет у меня денег. Вон сам видишь - голодные колхозники в приёмной толпятся!
А что тут остаётся? Кланяться и благодарить. Получаю деньги, захожу к Якушину попрощаться, как вдруг он взрывается снова: Ах ты, гнида! - говорит. Ты у меня деньги вытащил! Гнида ты такая!
Дескать, обворожил я его словно фокусник, гипнотезёр и вот - вытащил у него деньги из кармана. Помимо его воли.
Ну, что тут сказать человеку? Председатель колхоза издёрган, замотан. Это он так шутит. Ну, гнида и гнида. А вы говорите - самолюбие. Какое тут, к чёртовой матери, могло быть самолюбие. Дал - и спасибо. По акту полагалось больше, но дал сколько мог. И на том спасибо. Теперь локатор в обсерватории можно починить.
Это называется - нищий нищему копейку дал. Что наука, что сельское хозяйство - все были в таком положении.
А в следующий мой приезд Якушин заявляет - денег у меня нет! Если хочешь - бери свинью. Или свинью, или ничего!
Там у них животноводческий цех ещё был. Благодарю, конечно, и приезжаю назавтра вместе с нашим факультетским фошёром Иваном Ивановичем на его УАЗике. Показываю записку Якушина. При нас волокут свинью, которая жалобно пищит и хрюкает. Там где-то её забивают и дают нам - забирайте. И вот - едем мы с Иваном Ивановичем назад, а жара стояла тридцатиградусная. Окна в этом грузовичке почему-то не открывались, вокруг - всё железное, пЕкло невозможное, пот льёт градом. И по лицу льёт, и под рубашкой. А мы везём с ним свинью в мою обсерваторию, а там уже все сотрудники ждут, не уходят с работы, и сумки большие приготовили. Как же все меня на работе хвалили и благодарили! Все унесли домой по здоровенному куску свинины. Бесплатно.
А потом главный бухгалтер факультета просто за голову схватилась:
- Как Вы могли взять в колхозе свинью?! Что я теперь буду с нею делать, с этой свиньёй, как её оприходовать по Вашему договору?!
- А что же мне было делать? - отвечаю. Или, говорят, свинью бери, или ничего, денег у них нет!
- Вы хотя бы помните, Терентий Александрович, какого числа Вы свинью привезли? И сколько точно она весила? Я по справочным данным должна узнать на этот день среднюю рыночную стоимость свиней согласно такому-то распоряжению Минфина! Так сколько весила свинья?
- Не помню совершенно!
- А где она сейчас, эта Ваша свинья?
- Съели - отвечаю.
- Кто съел?
- Все ели - вся обсерватория! :)
На следующий год в колхозе стало ещё хуже с деньгами. Это был год, дай Бог памяти, девяносто седьмой или девяносто восьмой. Якушин опять дал свинью, и я её снова привёз.
Осталось в памяти, как меня трогательно благодарили и хвалили наперебой все наши сотрудники. Дескать, какой молодец наш Терентий! Свинья просто замечательная, очень вкусная! И опять - мы все так не можем работать, заказчиков находить, это только у Терентия такой талант! Это только у него получается!
И я, конечно, очень радовался, что сделал доброе дело и что сослуживцы мои так довольны.
А закончилось всё так, как и должно было закончиться. На третий год я начал говорить Сайкину, что вот, мол, хорошо бы кому-нибудь ещё теперь съездить, привезти оттуда свинью или овощей - Якушин потом ещё овощи за бюллетени дарил. Я, мол, договорился, всё организовал, они готовы, согласны, только приезжайте! Что же всё я да я один езжу! Я вон - и лекции читаю студентам один во всей обсерватории, и договоры веду, и практики летние для первокурсников провожу тоже один из всех сотрудников.
А тут мне Людмила наша из пятой комнаты вдруг говорит на третий год: Терентий! А где же свинья?
И смотрит на меня так вопросительно и вроде как недовольно.
- Какая свинья, Люда?
- Ну, Вы же должны нам свинью из колхоза привезти! Почему до сих пор не едете? Уже пол-лета прошло! Мы же ждём!
- А почему я, Люда?
- Ну, Вы же привозите оттуда свиней - и в том году привозили, и в позапрошлом! Значит, это - Ваша обязанность!
- Почему моя обязанность?
- Ну, раз Вы это делаете, то это Ваша обязанность! Где же свинья, Терентий?
И не смеётся, не шутит - действительно, недовольна. Насупилась даже. Чего это вдруг Терентий замешкался и не едет в колхоз?
Вот как это всё закончилось, все эти похвалы и благодарности.
Пусть кто-нибудь, кто прочтёт, намотает себе на ус и не повторяет ошибок Терентия.

17:03 

Чтобы не забыть - вчера был радостный день. Я, наконец, закончил к вечеру и послал французам эту большую статью по результатам эксперимента в Обнинске. Работал над ней всё последнее время. А ещё вчера днём меня показали в выпуске новостей на первом канале ТВ - там был репортаж о моей профессии. А ещё вчера была маленькая радость - моя подборка стихов выйдет, наконец, в нашей газете через две недели. Целых десять работ, целая полоса. А ещё - какие-то иностранцы на той неделе обратились к нам с профессором Сосновским и предложили написать главу в зарубежную научную монографию. На основе той нашей статьи с Сосновским о динамике на холодном фронте. Приятно, что эту нашу статью ТАМ оценили - в ней, действительно, есть очень красивый результат. Вообще жизнь очень бурная. Я ещё про Переделкино в октябре никак не напишу - всё времени нет.

16:32 

Про брачное агентство и выставку Левитана

Это я пишу для самого себя в будущем. Если, конечно, в этом будущем для меня есть место. Потому что со временем уходят и стираются из памяти какие-то детали, подробности. Когда-нибудь позже, возможно, солидный и слегка постаревший Терентий вдруг ужаснётся и подумает - куда ушла моя жизнь? Где же я был пять, десять лет тому назад, что тогда делал?! И почему вовремя не обзавёлся семьёй и детьми? Куда смотрели глаза?
Женя на Мальте в августе говорил мне - а чего ты, собственно, так переживаешь? Я вот, например, ничуть не переживаю! Как идёт, так идёт. Значит, так надо.
Из прочитанного недавно романа Маканина "Предтеча" врезалась и запала в память одна строчка: "он (главный герой романа) ещё какое-то время трепыхался и пытался сопротивляться естественному ходу своей судьбы".
Так вот, далеко вперёд этому будущему Терентию хочется крикнуть в тёмную неизвестность: не переживай! Ничего тогда сделать было нельзя.
Примерно месяц тому назад я впервые в жизни перешагнул через флажки и решился на странный шаг - пошёл в какое-то брачное агентство и заплатил вполне приличные деньги за размещение своей анкеты. Потому что никто не знакомит нигде совершенно - ни на работе, вообще нигде. А всякие приключения и случайные знакомства давно надоели - всё это одно и то же. Когда число близких отношений, если верить карандашному списку имён и фамилий в конце одной старой записной книжки, сравнялось недавно с возрастом, стало ясно, что продолжать его ни к чему. Надо сделать какой-то решительный шаг и что-то изменить в жизни, потому что годы идут и всё такое.
Ну, так вот. Приятная женщина Юлия Романовна встретила меня в агентстве с распростёртыми объятиями. Угощала кофе в их офисе на Тверской. Мужчин, говорит, гораздо меньше, чем женщин, подавляющее большинство анкет - женские! Из её слов выходило, будто бы мужчин вообще меньше. И огромное число женщин не могут найти просто хорошего мужчину. Никогда не бывших замужем и бездетных. Да это же как раз то, что надо! Стала мне показывать альбомы с женскими анкетами. Глаз как-то сразу упал на симпатичную улыбчивую блондиночку. Тридцать один год, сто шестьдесят. Переводчица с английского. Очень хочет устроить свою судьбу. У меня тут аврал был с этой статьёй, но я попросил её телефон. Юлия Романовна позвонила туда, прозондировала, всё устроила как заправская сваха и вот - нате вам, пожалуйста, номер телефона. Звоните, там с нетерпением ждут звонка Терентия.
Позвонил, очень приятный голос. Родители, две сестры, обе замужем, одна только эта Наташа незамужем. Да это же просто замечательно! Всегда хотелось большую семью с родственниками. Тем паче что своих осталось так мало. Наташа преподаёт иностранцам русский язык. Прекрасная профессия. Надо же, какая молодец - и английский знает, и французский! А я-то с моим английским только научные доклады на симпозиумах могу хорошо говорить, а в быту - тык-мык, моя завтра пошла.
Ну, так вот. Был ещё аврал на прошлой неделе, но надо было встретиться. Где, куда позвать? Театр, кино, ресторан какой-нибудь? Ни одного ресторана в Москве я, по правде говоря, не знаю. Не завсегдатай я ресторанов, увы. Отнюдь. Мягко говоря, не завсегдатай. :) И тут мне в голову пришла прекрасная мысль - ну, конечно же, художественный музей! На Крымском! Там ведь замечательная выставка Левитана открылась, а я ещё ни разу на ней не был. Там и поговорить можно, и пообщаться, и рассказать друг о друге. А потом ещё можно посидеть в кафе с японской кухней - там рядом, прямо за углом.
Вот, зову я новую Наташу в филиал Третьяковки на выставку Левитана. Она меня попросила подъехать к ней на работу на машине - подвезти её. В центре она работает, на Кропоткинской. Это было в четверг - длинный день в музее. Перед встречей мне позвонил папа: Удачи тебе, сынок! Быть может, это твоя судьба?
Встретились, приехали с ней на Крымский и пошли на выставку Левитана.
...................
Что за чудо - Левитан! Какие прекрасные работы! И такие разные - где-то обычная палитра ("Над вечным покоем", "Владимирка"), где-то вдруг - неожиданно яркие краски, яркие до неправдоподобности - сказочно яркая зелень в "Ветхом дворике" или ослепительно жёлтая листва в "Золотой осени"). А где-то, в последние уже годы - странная тёмная голубизна ночных пейзажей - "Сумерки", лунная ночь. В духе Архипа Иваныча. И эта мистическая загадочная луна - тоже как у Куинджи. И ещё интересная находка - лунные ночи без самой Луны. Только отсвет на стволах ночных деревьев и совершенно ясно, что Луна яркая и должна быть рядом, но - не видно её, в другой она стороне. Право, не знаю, было ли это у кого-нибудь прежде или это открытие самого Левитана - такие вот лунные пейзажи без Луны. Это уже - последние его годы: сильно болело сердце и настроение подавленное. И "Летний вечер" с тенью, наползшей на половину поля, а свет остался где-то вдалеке, за высокой перекладиной. Удивила рябь на воде слева от брёвен на картине "У омута" - да это же Синьяк! Кирпичики отдельные - это же неоимпрессионисты! Значит, Левитан это придумал ещё до них.
Что ещё поразило в Левитане - это удивительное безлюдье его пейзажей. Совершенно безлюдные поля и леса. Очень похоже на Ивана Иваныча Шишкина - я писал уже тут о его выставке. Кое-где редкие фигурки где-то вдали, но откровенно слабые, неестественные и какие-то плоские. Рядом доносятся слова экскурсовода - дескать, Левитану плохо удавались фигуры людей, и он иногда просил знакомых художников их пририсовать. Да это же прямо как Шишкин с Савицким! Надо же - какое совпадение. И этот "Ветхий дворик" - тоже пустой. без людей. У Шишкина тоже были какие-то картины деревенских двориков без людей. Хотя вот тут же, рядом - портрет Панафидина, и портрет прекрасный, глубокий, под стать Серову, ничуть не слабее. Значит, всё-таки мог Исаак Ильич, если хотел.
Несколько полотен зарубежных. Венеция, что-то в Италии и, вдруг, - Монблан! Ослепительный снег на склонах и бездонное, синее горное небо! Смотришь - и глаз не отвести. Притягивает.
Вообще же Левитан избегал как летних, так и зимних пейзажей. Особенно зимних мало. Какой-то один ранний, в самом начале с крышами и снегом. А после - только весна или осень. Золотая осень, начало весны. Март. Начало марта. Или: Осень, берёзы. Озеро, осень. И снова: Озеро, весна. С неправдоподобно синей водой. Если снег, то - последний, в марте. Тающий снег. Это был певец переходных сезонов - ни лето, ни зима его не слишком интересовали.
Такой красавец был этот Левитан, очень красивый семитский тип лица. Странно, почему он до сорока лети, до самого конца так ни разу и не женился.
Больно смотреть на самую последнюю работу - "Начало жатвы". Девятисотый год, конец. Простудился на этюдах в Химках, обострение болезни сердца. И всё. Жатва только началась, самый первый слой на холсте намечен. Три стога успели собрать и поставить. Кое-где - отдельные мазки. Небо вообще не прорисовано - не успел, время остановилось. И жатва, едва начавшаяся, остановилась навсегда.
Тронуло до слёз письмо Левитана Касаткину из заграницы: "Дорогой Николай Алексеевич!
Зачем отсылают сюда, за границу, людей русских, любящих так сильно свою родину, свою природу, как я, например?.. Наша сущность, наш дух, может быть только покоен у себя, на своей земле, среди своих!". Это он поехал лечиться в Европу и очень тосковал, скучал по родным пейзажам.
Вот ведь - еврей, а такой искренний патриот родной земли. Так трогательно пишет. Видимо, он был на редкость хорошим и светлым человеком - Исаак Ильич.
..................................
Ну вот, побывал на выставке. Это, конечно, очень интересно. Всем рекомендую, кто в Москве живёт.
Да, девушка эта мне очень понравилась. Так мы вдруг сразу поняли друг друга, нашли общий язык - она тоже любит искусство. Так душевно мы с ней разговаривали, впечатлениями обменивались. Симпатичная такая, хорошая эта Наташа. Пока ходили, говорили с ней о том о сём. Да просто чудесная девушка! И столько общего с ней и во взглядах на жизнь, и во всём. Сразу видно - человек добрый и душевный. А чего тут долго думать? Повезло, встретился хороший человек, и думать нечего.
Смотрел я на картины Левитана и примечталась мне собственная свадьба. Вот с этой Наташей. Как было бы замечательно начать, наконец, новую жизнь. Почему-то стала мечтаться именно свадьба и что родители мои будто бы сидят за столом счастливые и светятся от радости. Почему-то вдруг подумалось про эту Юлию Романовну из агентства, так удачно и сразу изменившую мою жизнь. Надо ли будет её приглашать или нет? Неудобно будет как-то говорить, что познакомились мы с Наташей через агентство. Надо будет всё-таки позвать, а всем сказать, что вот - просто общая знакомая и познакомила нас с Наташей случайно. Без подробностей. Голова слегка закружилась в каком-то розовом тумане.
Сжимаю пальцами в кармане брюк купленные картонные билетики на выставку - надо будет их убрать и сохранить на память, это будет драгоценная семейная реликвия. Потом мы когда-нибудь с Наташей достанем их и будем смотреть - а помнишь, как мы встретились в самый первый раз?
Короче говоря, Терентий растаял и поплыл. Вернее, взлетел и воспарил в каких-то горних эмпиреях.
Вот мы уже выходим с Наташей. Предлагаю поесть японские суши - не хочет. Ну, нет так нет - уже поздно, время к десяти идёт. Теперь надо довезти её до Кропоткинской, там у неё машина осталась. По дороге оживлённо говорим о дачах, у кого где, рассказываем друг другу что-то из жизни. Потом - о театрах, об актёрах. Надо же - даже любимые театры у нас с ней одни и те же! Так редко бывает счастливое совпадение, чтобы группа крови твоя и всё сходится - и взгляды на жизнь, и всё прочее. Да она же просто красавица, эта Наташа! Замечательная девушка! Вот ведь - всего-то надо было только руку протянуть, отклониться один раз от обычного маршрута работа-дом и заехать на Тверскую к Юлии Романовне! Как просто иногда развязываются в жизни самые сложные и запутанные узлы! Уже ясно, что в следующий раз надо пригласить Наташу в театр. Я, признаться, закрутился с работой и так давно уже не был ни в каких театрах. Торможу, Наташина машина где-то тут за углом. Улыбчивая и милая Наташа благодарит меня за вечер и выходит из машины.
Ну, что, как-нибудь выберемся с Вами ещё? - говорю ей на прощание весело.
Наташа на секунду замешкалась, как будто задумалась: "Мммммм..., я думаю, нет".
Это - словно удар под дых, неожиданный. Шок.
Я слегка оторопел, не поверив ушам:
"То есть что значит нет? Вы думаете, что мы с Вами больше не увидимся?"
"Нет, больше не увидимся! До свидания."
"Ну, нет так нет - на нет и суда нет" - всё, что можно ответить.
Наташа закрывает дверь и идёт к своей машине.
Почему это мне вдруг показалось, что у нас с ней душевный контакт и взаимопонимание - решительно не знаю. Показалось, и только. Когда кажется, надо креститься.
Может быть, это ей машина моя не понравилась. Очень может быть. Моя замечательная и такая красивая машина в стиле ретро. Увы, не все понимают, как это здорово - иметь такую прекрасную машину. А может быть, я ей просто внешне не понравился - кто знает. Конечно, Терентий - не новенький рубль, чтобы нравиться всем. Не нравится - не ешь, как говорится.
Всё это ложь во всех агентствах - им не нужен обычный мужчина. Никому. Им нужен Бог знает кто - какие-то иностранцы в болезненных фантазиях, олигархи в белых кадиллаках, дворцы и яхты на неведомых тропических островах. Бабы все посходили с ума - и эти клерки из офисов, и скромные госбюджетницы, и нескромные, и все прочие.
А у меня очень красивая, но обычная машина чёрного цвета.
А если я следующей весной куплю всё-таки новенький форд-фокус, то мою любимую дорогую лошадку не выброшу и не сдам никуда ни в коем случае. Поставлю в гараж - пусть стоит и отдыхает. А если поеду знакомиться с какой-нибудь очередной Наташей, то, конечно, сделаю специально для этого случая рокировку - оставлю новую машину в гараже, а на свидание поеду на старой. И, конечно, не буду говорить ничего ни про квартиры, ни про всё остальное. Полюбите нас чёрненькими, беленькими всяк полюбит.

Вот пусть это Терентий прочтёт спустя сколько-то лет, когда и Наташа эта, и всякие подробности позабудутся. Прочтёт и успокоится и поверит тогда мне сегодняшнему, что ничего сделать было нельзя.
Он ещё какое-то время пытался изменить естественный ход своей судьбы, как Маканин пишет.
А, вообще, мой дружок Женя прав - нечего переживать и рвать себе душу. Как идёт так идёт.

18:26 

Сегодня - день рождения моего папы. Сегодня надо пораньше уехать с работы, чтобы посидеть втроём за праздничным кухонным столом - всей нашей маленькой семьёй.
Уезжаю с работы в двенадцать ночи, а то и в час. Вчера, правда, уехал уже в четверть двенадцатого, чтобы по дороге купить букет роз и позвонить в дверь ровно в полночь - поздравить. Но это случайно, такой день был особый. А позавчера уехал в четверть второго ночи. К себе, конечно, чтобы родителей не будить. Там у меня после ремонта я затеял сгоряча ещё пол лаком покрыть - с оказией. Одну комнату сразу сделал, а другую так и не собрался. Нет ни сил, ни времени. Кисточка и банки стоят на кухне под батареей. Приезжаю глубокой ночью, а утром - снова на работу.
Хорошо, что снег пока не лёг - можно поздно уезжать с работы на машине.
Надо статью эту добить. В престижный международный журнал. По итогам симпозиума в Париже там собирается тематический выпуск. Я уже немножко опаздываю, на несколько дней, но я ничего не мог сделать - пришлось за этой Ириной-курсовичкой всё пересчитывать, все коэффициенты. Хорошо ещё, что я с моею дотошностью нашёл у неё ошибки. Пьяная она, что ли, считала, непонятно. Дура такая. Перед защитой курсовой её я же не мог всё перепроверить, до последней цифры. Я же верил, что человек работает на совесть. Ну, да Бог с ней.
Во вторник было моё переизбрание на заседании кафедры. На ведущего - ещё на пять лет. Конечно, хвалили, конечно, единогласно. Я там такой доклад отгрохал - минут на двадцать пять. Ещё бы - пятьдесят две работы за шесть лет! Из них - тринадцать статей в рецензируемых журналах, в наших и зарубежных. И ещё шестнадцать статей в разных сборниках - и рецензируемых, и не очень. Одних статей - двадцать девять. Да и прочие тезисы, всякая мелочь пузатая по сборникам - тоже по сути статьи, только очень маленькие. Я никогда не любил публиковать где бы то ни было один пустой текст о результатах. Всюду стараюсь втиснуть хотя бы один рисунок, пусть маленький, или какую-нибудь табличку с данными, или гистограмму. Так что тезисы у меня - тоже как статьи. Поди, догони-ка Терентия! Хрен догонит кто-нибудь.
Слащёв наш потом, после заседания, снова стал приставать ко мне с защитой. Вы же, мол, Терентий, должны быть профессором! Я, говорит, очень боюсь за Вас, что Вы войдёте в разряд учёных, которые говорят - и я бы мог, но не стал. В чём дело? Почему до сих пор не принесли автореферат?
Чёрт его знает, в чём дело. Работаю как лошадь. Мои дорогие родители - откуда у них столько бесконечного терпения. Мама робко смотрит мне в глаза - сынок, ну хоть немножко у тебя подвигается? Ну, хоть немножко?
Конечно, мамуль! Подвигается. Ещё как!
Мы с мамой приготовили папе новый мобильник. А то он пользуется до сих пор точно такой же ископаемой моделью Нокии конца, наверное, девяностых годов, что и я до прошлого года. У нас с ним много лет были совершенно одинаковые мобильники - как близнецы. Только у меня синий, а у папы - белый. И вот - купил я ему современный. На Новых Черёмушках на днях.
Нет сил ничего писать. Жизнь очень бурная.
Вот ещё было событие пару недель назад - мой первый авторский вечер. Двадцатого октября. Меня пригласили специально выступить. Эта Инна Евгеньевна позвала, что раньше работала в редакции журнала. Ну и что, что подростковая поэтическая студия - не важно. И что было всего восемь или девять подростков-ребят и ещё пяток взрослых - тоже не важно. Подумаешь. А зачем много. И что афишу не напечатали - ладно. Чёрт с ней, с афишей. И что зальчик там, на Покровском бульваре, маленький - тоже неважно. Это даже лучше - лучше слышно и уютнее. Я им и стихи свои читал, и песни свои пел, и рассказывал что-то занимательное в перерывах. Про рыб, в частности - когда прочёл им свою "Воду обетованную". Свой недавний стишок, этого года. Про этих удивительных угрей рассказывал, которые так упорно плывут в своё Саргассово море. Так упорно, что даже вылезают на берег, если водоём внутренний, и ползком ползут по влажному лугу, добираясь через междуречье к соседней воде - чтобы всё-таки доплыть в конце концов до океана. Я думаю, что ребятам это было интересно. Во всяком случае, я очень старался.
Конечно, аврал на работе и всё такое, но нельзя же было отказаться и не прийти на собственный творческий вечер. Впервые в жизни! Не только же в работе вся жизнь состоит.
Хорошо, что один паренёк всё заснял на мою видеокамеру - я его попросил снять на память. Это всё-таки был первый персональный авторский вечер. Останется память, если только не случится опять, как в Израиле. Очень было обидно. Надо всё-таки начать переписывать с видеокамеры на компьютер, от греха подальше.
Сам удивляюсь своему чудовищному упрямству с этими чёртовыми коэффициентами. Сижу и перелопачиваю целые пласты экспериментальных данных. Прямо как эти угри, плывущие неизвестно зачем чёрт знает куда, за тридевять земель.

17:47 

Новый будильник

Как тяжело сюда возвращаться, на этот сайт и в свой старый дневник - не знаю сам почему. Барьер какой-то вырос. Непреодолимый. Словно какая-то страница в жизни перевёрнута. Даже открыть этот сайт не могу - что-то останавливает. Возможно, я слишком много о себе понаписал тут прежде.
Прошло уже столько месяцев и было столько разных событий, что всего и не упомнишь, и не догонишь. Одни эти три летние поездки стоили многого - Франция, Израиль и Мальта.
Вчера рано утром, в шесть утра, вскочил, чтобы проводить папу на машине в аэропорт - он улетал в Армению на очередную международную научную конференцию. Уже третью чуть ли не подряд - до этого у него были Черногория и Украина, Киев. В пятницу он только вернулся из Киева, а в воскресенье уже улетел в Ереван.
Ехали рано утром с ветерком, домчались до Внукова быстро, за сорок минут. Благо к югу от Москвы, от дома родителей удобно. Там всё перегородили в этом Внуково, ничего не поймёшь - куда, как въехать. Бестолковщина полная, никаких внятных указателей нет. Еле разобрался с этим въездом. Отец меня всё благодарил и нахваливал дорогой - дескать, какой я молодец, какой отзывчивый. А как же это - не проводить родного отца? Когда машина, слава Богу, на колёсах? Любой бы так сделал! Но отец горячо уверял меня, что нет, не любой и перебирал своих знакомых - дескать, и у того сын не повёз бы в такую рань, и у этого.
Я про себя думаю, что, не будь я учёным, работником науки и высшего образования, я вполне мог бы быть по жизни таксистом или водителем чего-нибудь - да чего угодно, хотя бы грузовика какого-нибудь.
Автослесарем я быть бы не мог, в этом я мало что смыслю и не пойму уже никогда, Не чувствую я технику и, признаться, не люблю её совершенно. Не мог бы быть я, вероятно, ни токарем, ни столяром. Хорошим, во всяком случае. А вот водить машину - это, действительно, моё. Не чувствую ни малейшей усталости, за рулём могу сидеть сколько угодно часов. И мне это очень нравится. Это мог бы быть тоже кусок хлеба в жизни.
Вчера был мамин день рождения. Мамочке моей исполнилось шестьдесят семь. Посидели мы с ней вечером вдвоём за столом, выпили вина какого-то. По очереди за всех нас, за троих по кругу. Всё думал я, думал - чего купить, но ничего крупного в голову не пришло. Когда-то раньше, в прежние годы, мы дарили ей с отцом то машину старильную, то видеоплеер, то мобильник. А теперь - всё есть вроде бы, даже не придумаешь, чего бы ещё прикупить. Купил я по мелочёвке разных вещей - красивый такой платок (опять платок! А у меня всё на работе спрашивают - Ангелина Михайловна, у Вас снова новый платок? А я отвечаю - это всё сын мне дарит!). Лупу большую, а то очков у неё до сих пор нет и не было никогда - как и у меня, впрочем, но читать газету с мелким шрифтом ей уже сложно.
Коробку кофет огромную с картиной. Букет белых роз. И - будильник. Вот ведь эта новая эпоха - вроде бы изобилие товаров, всё должно быть, а простой механический металлический будильник днём с огнём не сыщешь. Исчезли напрочь, только на батарейках всюду рядами стоят, на всех прилавках. Мотался я по торговому центру в "Новых Черёмушках" позавчера - только пятки зря отбил, нет ничего. Но я не успокоился и вчера ещё поехал на Москворецкий рынок, и там - удача! - нашёл-таки заветный механический будильник. Где же, говорю, товарищи, наши советские будильники, отечественные? Куда делись? Это какого, спрашиваю, часового завода производство - первого или второго? А мне продавщица отвечает, что, дескать, эк я хватился - нет уже давно и в помине ни первого завода, ни второго! Оба стоят уже много лет и производство прекращено. Вот этого я понять не могу - как же так? Они же на экспорт шли всегда, наши механические часы! Мы же славились нашими часами раньше!
Ничего нельзя понять в этой новой сегодняшней жизни, даже пытаться нечего.
Большой такой новый будильник, красивый, и орёт как зверь. Это я особенно люблю - когда будильник громкий. Потому как сам всегда проспать боюсь. Я и себе в свою квартиру тоже громкий будильник купил. Если что-то срочное с раннего утра, то завожу всегда два или даже три будильника и ставлю их подальше от кровати в разных местах, чтобы во сне не заспать их ненароком - машинально погасить звон, не просыпаясь. Так вот, этот новый будильник меня просто в восторг привёл - я всё нарадоваться не мог, заводил его вновь и вновь, стоя рядом с прилавком. Вот это звон так звон! Мёртвого поднимет. Принёс в подарок, а мама не взяла - дескать, ставь его к себе в комнату! Да ты что - он слишком громкий! Так это же хорошо, что громкий, это же то, что надо! - это я ей говорю. Мы же с тобою оба - лекторы! А ну, как лекцию проспим? Не проспим, говорит. Ты глуховат, Терёша, и говоришь всегда громко, это как раз для тебя!
Вот ведь ерунда какая - да ничуть я не глуховат! Шутит моя мама. Тут недавно в каком-то магазине или в приёмном пункте приёмщик какой-то всё - бу-бу-бу, бу-бу-бу. Бормотал чего-то себе под нос, а чего - не поймёшь. Переспросил я его раз, другой, а он мне и говорит, как моя мама - мол, Вы плохо слышите? Да нет, отвечаю я ему, слышу я отлично. Просто Вы, извините, очень неразборчио говорите. Мямлите! :)
Я уж пытался было сыграть на маминой сентиментальности - мол, будильник живой, он обидится! Он знает, что он - подарок тебе! Нельзя так его обижать, он заплачет! Всё бесполезно - смеётся, но не берёт.
И вот - я ставлю ей в комнату, а она через пять минут приносит его обратно.
Мамуле моей все вчера звонили, поздравляли. И родственники, и какие-то её одноклассницы по школе, с которыми она перезванивается по праздникам, но не видела их уже лет сорок или пятьдесят. Мамуль! Да ты позвала бы, что ли, в гости эту свою Нину или Таню! А зачем, Терёша? Они ведь меня не зовут - отвечает мама. Вот так они и поздравляют одна другую с днями рождения, оставшись в памяти друг друга молоденькими девочками-школьницами. Странно как-то. Кому-то из них мама похвалилась, что Терёшины стихи напечатали в "Юности". Она так за меня рада - даже больше, чем я сам. Звонили ещё Ерохины - старые друзья моих родителей, тоже маму поздравляли. Жена этого Ерохина наговорила всяких пожеланий - дескать, здоровья желает, и ещё желает не расстраиваться из-за того, что у сына жизнь не удалась. Это, значит, у меня. Вот забавно! Неужели и в самом деле она у меня не удалась? :)
Ну, так вот. Сдался я, наконец. Остался новый будильник в моей комнате. Здоровый такой, большой. Тикает громко в ночи - дык-дык-дык. Даже уснуть с ним сложно - так громко тикает. Завёл я его на утро, лёг спать. А утром внезапно проснулся и вскочил в холодном поту - за десять минут до будильника. Вскочил и, скорее, - будильник гасить. Это мозг включился заранее - чтобы, не дай Бог, это чудовище не заорало. Уж больно громко он орёт - прямо как зверь.

15:44 

Всякие дела.

Осталось всего несколько дней. В четверг двадцать четвёртого - уже самолёт в Париж, на этот международный симпозиум. Вернусь в Москву первого июля, потом - короткая передышка, а одиннадцатого числа - другой самолёт уже в Тель-Авив на ещё одну международную конференцию. Там у меня - тоже устный доклад. Вернусь двадцать первого июля и только тогда переведу, наконец, дух. А в середине августа на восемь дней полечу на Мальту вместе со старинным другом Женей - просто отдохнуть, полежать на пляже, отоспаться и посмотреть развалины тамошних крестоносцев. И, может быть, даже ступить на территорию Мальтийского ордена - самого крошечного на Земном шаре суверенного государства. Площадь которого во много раз меньше даже Ватикана с его сорока четырьмя гектарами.
На прошлой неделе была ещё одна конференция в Москве, три дня. Я перед своим устным докладом накануне готовил иллюстрации вечером и ночью, потом файл вдруг неожиданно рухнул, когда оставалась всего одна последняя картинка. Рухнул и наотрез отказался открываться - неустранимая ошибка. Был маленький стресс, пока не удалось найти и открыть какую-то резервную копию. Закончил иллюстрации к своему докладу только в полчетвёртого ночи - и поехал, наконец, с работы домой. Давно уже не засиживался на работе так поздно. Жизнь закрутила, целый вихрь всяких дел. Некогда жить.
А послезавтра снова стукнет счётчик. Немного грустно. И даже страшно в душе - как подумаешь. Но ничего изменить нельзя. Так уж всё выходит.

11:43 

Третьего дня опять приснилась бабушка, так близко - словно совсем рядом. И как будто ей девяносто исполнилось, и вот этот самый день, девятое декабря, и я её будто поздравляю. А на самом деле она тогда не дожила до девяноста полтора месяца.
Вчера, наконец, сдал документы на французскую визу в визовый центр.
Какая-то Марксистская улица где-то у чёрта на рогах - даль ужасная. Чуть не опоздал к назначенному времени - бежал и мчался.
Проверяющая гражданка взяла и жирно вычеркнула слово "СССР" из графы "страна рождения". Я ей пытался объяснить, что родился в Советском Союзе, а она взяла замазку и густо замазала это слово в анкете. Не надо, говорит, писать страну, которой теперь нет. Вот так - прямо по Оруэллу. Вычеркнули из прошлого целую страну, мою Родину. Словно и не было её никогда.
Бесконечная гонка. Сначала были статьи, теперь - срочное оформление визы, хлопоты о гостиницах, об оргвзносе и пр. Да ещё сразу на две коференции - одна за другой. Сам себе подчас удивляюсь - как у меня хватает до сих пор сил и желания всё это делать.
Вчера отметил в Обсерватории двадцать лет моей работы тут - было на днях ровно двадцать лет, в последних числах мая. С тех пор как я робким и неопытным мальчиком, никому не нужным аспирантом, сюда пришёл. Купил вино, любимый торт "Птичье молоко", всякую нарезку. Посидели, угостил я всех своих сослуживцев. Все меня поздравляли, все горячо желали скорейшей защиты. А счастья в личной жизни уже не желают, бросили. Махнули на меня рукой. Думают, верно, что Терентий - эдакий пропащий человек, уже никогда не женится. А вот возьму и всех удивлю. И всё у меня наладится, и будет как у всех.
И ещё пожелали - мол, давай ещё двадцать лет здесь трудись! А потом - ещё двадцать! Нет уж, фиг вам. Хорошего понемножку.
Бежать отсюда надо не оглядываясь. И так уж полжизни прошло. Это - как заколдованный сад в какой-то андерсоновской сказке. А жизнь, настоящая жизнь, проходит мимо и где-то совсем рядом.

17:00 

Конец большого труда.

Ура! Вчера закончил, наконец, и послал во Францию последнюю статью! Закончен труд, завещанный от Бога! :)
Пять статей за два месяца, из них четыре - на английском, а пятая - и на русском, и на английском. Долгий и трудный марафон. Под силу только настоящему фанатику. Правда, я долго раскачивался, но потом всё-таки закусил удила и взял себя в руки. Впрочем, как всегда. Первая - в сборник конференции в Москве. Я в этих конференциях не участвовал с четвёртого года - тогда я ездил с докладом в Нижний Новгород. В городе Горьком, где ясные зорьки. А потом всё руки как-то не доходили. Невозможно участвовать абсолютно во всех конференциях. И так я учёный очень активный. Это профессор Петренко из Томска меня пристыдил в марте по телефону и усовестил - мол, что же ты, Терентий, не выступаешь на наших сессиях?! Мы - вон из какой дали приезжаем! А тебе вообще близко - в Москве!
Сроки там все уже прошли, но я спохватился, позвонил той женщине из Оргкомитета - здрасьте, мол, я Терентий, помните? Помнят. Вот проснулся только что, Петренко меня усовестил, можно ли вдогонку? Конечно, можно! Все сроки резиновые. Они только рады, если будет ещё один доклад. Ну, вот. А к ним свои статьи надо ещё самому на английский переводить. Русский текст выходит в книге, в сборнике, а английский просто в Интернете будет висеть. Морока такая, прости Господи - дважды одну и ту же статью писать, вылизывать. Сначала на русском сделал, потом стал её переводить и проклял всё на свете - чертыхался, но делал. Вспомнил я тут, почему забросил эти конференции после четвёртого года - именно из-за этого дурацкого самоперевода. Никому не нужного. Ну, вот. А тут все сроки в Париж горели, а я туда сгоряча заявил зимой целых четыре доклада. Четыре - это высший пилотаж, предельная степень мазохизма - сидишь потом как проклятый, света белого не видишь. Последний срок отправки статей в Париж был первого мая, а тридцатого апреля, между нами говоря, по секрету между нами, я только начал лихорадочно писать первую. Собственно, в мозгу у меня уже были все идеи, выводы и все графики во всех четырёх, но на бумаге не было ещё ничего. Пришлось писать, извиняться перед французами - мол, подождите, сделайте милость! Мол, у меня их - целых четыре, и я все четыре пишу одновременно и все уже почти заканчиваю, поэтому, мол, задержка небольшая! На самом деле я бессовестно кривил душой. Я тогда только первую начал, а остальные три - конь ещё не валялся.
А они мне отвечают - мол, не волнуйтесь, Доктор Терентий! Сроки перенесены с первого на десятое мая! Так что Вы всё успеете! Тут я пишу сразу на английском, безо всякого русского текста, благо рука набита. Короче говоря, десятого мая я послал им первую статью, семнадцатого - вторую, двадцать пятого - третью, а вчера - четвёртую. Всё! Гора с плеч! Ура!
Между прочим, все четыре статьи - по разным вопросам, разным темам. И в каждой есть своя изюминка, в каждую многое вложено! Очень красивые результаты! Пусть старуха Селивёрстова со своим внуком меня там послушают. У них там целая лаборатория, а я один пишу больше, чем они все вместе взятые. И Петренко там в Париже тоже будет - это очень хорошо.
Третьего дня купил я авиабилеты в центре научных поездок на Таганке - во Францию в конце июня и в Израиль в июле. В Израиле тоже международная конференция, но по другому направлению - им я тоже занимаюсь. У меня даже одна из двух аспиранток - Катя - по тому второму направлению. Слава Богу, там статья не нужна - они сборник издавать не будут, только устный доклад и всё. Я ещё нагло блефовал, писал израильтянам - мол, как жалко, что сборника не будет! Как будто у меня было время ещё и туда писать.
Весна, лучшее время года, безвозвратно прошла мимо. Сидел с утра до полуночи на работе. Иногда даже до часу ночи. Ни у ладно. И не жалко. Зато статьи хорошие. Чёрт с ней, со всей остальною жизнью. Кому что дано.

13:01 

Нет больше сил ничего писать. Жизнь закрутила, некогда. Надо срочно делать статьи в Париж - в сборник симпозиума. И в Израиль на другой симпозиум. И ещё на одну конференцию в Москве. А я никак не выйду из какого-то странного оцепенения. Работаю, конечно, но не так, как надо во время аврала, когда всё в руках должно гореть. Неизвестно зачем вдруг стал писать девятую главу, хотя сейчас не до неё - статьи в сборники горят. Хотя это почти одно и то же - они и есть по сути девятая глава, эти статьи.
Вот что важно: позавчера открылся пруд там, у родителей. Я у них был в начале недели. Вернее, он начал открываться ещё во вторник, 13-го числа, а в среду 14-го льда уже оставалось совсем мало.
Вот - фотография из окна утром во вторник.

Видно, что пруд открывается. Это цветёт амарилис. Бабушкин. А может быть, и тёти-Раин, точно не помню. Их два. Мама лучше меня помнит, который из двух.
Вот что интересно - какая бы ни была зима, морозная или сиротская, но пруд всегда открывается в одно и то же время - в середине апреля. Разброс, сколько ни живу на свете, - всего лишь день-два-три, не больше. Это действительно интересно.
Вечером тридцать первого марта поехал в гараж и завёл машину. Завелась сразу, как ни странно, даже без подзарядки. Я её так и не законсервировал в эту зиму. Пятого декабря вечером поставил в гараж и поехал на метро на бал. Думал потом всё сделать по правилам - и отполировать на зиму, и масла горячего влить, и всё по старой книжке. Надо мною смеются - дескать, никто давно уже ничего этого не делает. Ну и пусть смеются. А я всё равно делаю по правилам, по старой потрёпанной инструкции. Но в ночь с шестого на седьмое декабря я заболел и до конца года не мог заниматься машиной - я тогда даже спать не мог от боли. А потом всё ждал первой оттепели, чтобы поехать и законсервировать. Но зима выдалась на редкость лютая - как в моём детстве и даже раньше. Ни одной оттепели не было ни в январе, ни в феврале - вообще ни одной! Ну, а в марте уже не имело смысла. Ну, так вот. Тридцать первого марта заканчивался месячный билет на наземный транспорт. Я как раз подгадал - поехал в гараж и завёл свою любимую лошадку. Стоит, хоть бы что ей - не ржавеет ничуть и вообще не меняется. Наледь ещё была перед воротами, не открывались настежь - пришлось эту наледь сапёрной лопаткой разбивать. Вот ещё что важно: на счётчике - 68515 км. Это я так много наездил в прошлом году. В начале сезона год тому назад было почти 60000, чуть-чуть меньше. Пятьдесят девять и восемьсот, кажется. Обычно за сезон - шесть тысяч, а тут - целых восемь. Поздарядил я аккумулятор, конечно, шины подкачал. Шины Ми-16. У кого ещё такие есть? А ни у кого больше! Только у Терентия. :)
На следующий день я её намыл хорошо, с шампунем. Говорю отцу - смотри, папуль, какая машина у нас красивая! А он мне - мол, это у тебя чистая старуха, Терентий. Старуха после бани, говорит. Шутит.
Работа, работа. Слава Богу - осталась только одна последняя лекция! В следующую среду. В этот понедельник я возил ребят в Долгопрудный. Экскурсия. Всё, моя совесть чиста, я дал им всё, что мог. Я очень старался. Осталась только одна лекция и экзамен. Эти среды - как кандалы на ногах висели.
Слава Богу, прошли приступы. В середине марта вдруг снова начались эти странные приступы удушья, когда распахиваешь на себе всё что можно - и воротник рубашки, и пальто, и шарф рывком срываешь, и всё равно давишься - невозможно до шеи дотронуться. Тошнота чуть не до рвоты. Любая материя на шее, даже самая лёгкая - невыносима. Так уже было пару лет тому назад - я здесь писал когда-то. А может быть, и три года уже - не помню точно. Внезапно тогда эти приступы начались, и внезапно прошли спустя несколько дней. И больше их не было несколько лет кряду, а тут - снова. Опять несколько дней длились - даже неделю, пожалуй. Один раз даже на лекции при ребятах началось - пришлось джемпер через голову сдёрнуть рывком и остаться только в рубашке. Читал я им дальше, а руками за воротник держался - раздвигал его в стороны и поднимал над шеей. Что они подумали про меня, не знаю. Родители, конечно, перепугались страшно, стали уговаривать меня пойти в поликлинику. Они всё боятся, что у меня будет какой-нибудь рак - даже смешно. :) Ну, сходил я, а толку никакого. Рассказал всё врачам, а они смотрят и глазами хлопают. Сами не знают, что это такое. Ну, а у Вас были когда-нибудь похожие случаи? - я их спрашиваю. Что это вообще может быть? Нет, отвечают, никогда ничего подобного не было! С такими жалобами - ни одного пациента никогда. Что это такое - понятия не имеем! Послали на какие-то обследования, но времени нет, да и прошло как раз. Прошло как будто и не было, бесследно - живи дальше. :)
Иногда что-то отвлекает от работы, но несильно. Был я в старом здании на торжественном вечере литературной студии профессора Днепрова. Сорок лет его студии исполилось. Они там сборник большой выпустили. Жаль, что меня там нет. Хотя всё понятно - я слишком поздно к Днепрову пришёл. Году в седьмом, кажется, если не в восьмом. Точно уже не помню. Здесь где-то должно быть записано, если пролистать назад. Я вообще вспомнил о стихах только той чёрной зимой шестого года. А сборник их уже был к тому времени свёрстан, просто очень долго ждали его выхода из печати. Да, всё понятно, но всё равно жалко. Это была бы такая честь - опубликоваться рядом с такими известными именами. Ладно, всё не ухватишь и за всем не угонишься.
Был на записях хора - на трёх из четырёх. Так-то я почти уже бросил хор - некогда. Но на запись совесть не позволяет не прийти. Они в Яромлавль собираются в конце следующей недели, потом в Нижний Новгород (папина родина - Горький), потом в Рязань, потом на фестиваль в Сербию в начале июля. Зовут, конечно. Но я не могу, некогда. А Сербия накладывается на мой Париж, так что тоже не смогу. Вот Ярославль - не знаю. Магомет лично звонил на днях, просил. Неудобно перед Магометом. Не могу, когда меня просят. Может быть, всё-таки съезжу на два дня. Хотя аврал и всё такое. Но не только же в работе жизнь? Там какие-то новые девушки и молодые женщины появились, можно будет присмотреться. Та же Ира, например. Не та, о которой я писал, с той теперь просто здравствуйте-до свидания, а другая. Тоже Ира. Симпатичная такая, чёрненькая. Психолог. Надо присмотреться, поговорить - а вдруг, чем чёрт не шутит?
Ещё выставка открылась. Мне позвонили эти художницы - почему, дескать, Терентий, Вы не привезли свои багеты? А я не знал. А они думали, что я извещён, что мне сообщили заранее. И вот - срочно-срочно до десятого числа! Десятого апреля было открытие. Не могу до десятого, говорю им - занят, дел по горло. Ну, тогда, отвечают, прямо на открытие привезите пораньше и повесьте, мы для Вас даже место пустое в зале оставили! - они говорят. Подумал я - жалко не поучаствовать. И вот - через силу выкроил время, отсканировал своих новых человечков, заказал печать плаката а-два, потом съездил на Октябрьскую - там багетная мастерская. Короче говоря, успел. Приехал в прошлую субботу на открытие, повесил своё полотно. Как и раньше - кар., тушь / бум. Двадцать забавных человечков, все очень разные. Все подходили, улыбались, разглядывали. А ещё говорят, будто Терентий - мрачный. Ничего я не мрачный - вон какие человечки смешные! :) Пластика лиц, мимика в каждом штрихе.
Мама говорила мне - ты хоть присмотрись там, может быть, какие-нибудь молодые женщины среди художниц есть? Поговори, познакомься!
Было открытие - фуршет, то да сё. Речи торжественные. Художественный альбом коллективный выходит, вот-вот его привезут из типографии. Там и у Терентия есть авторские две страницы. Меня на открытии организаторша попросила спеть - декать, Терентий Александрович, Вы так прекрасно поёте! И другие рядом тоже закивали, завторили - да-да, мы помним! У Вас такой голос! Спойте!
Спел я им "Не слышно шума городского".
Ну, так вот. Вспомнил я про мамино задание, а там две художницы - мама и дочка. Мама - Диана, а дочка - Жанна. Дочка ничего такая, симпатичная, художественное училище недавно закончила, а теперь художником в театре работает. Хотя и мама на мой глаз тоже вполне ничего, даже очень. Чуть ли не ровесница моя. Нет, постарше, конечно, но ненамного. Ну, вот. Подошёл я к дочке - то да сё, какие у Вас интересные портреты! А Вы в каком театре работаете? - спрашиваю. В театре Вахтангова - она отвечает. Ну, я тут - мол, какой знаменитый театр, как замечательно! Думаю - чтобы ещё такое спросить, чтобы разговор поддержать? Спрашиваю её - а что Вы, Жанна, посоветуете посмотреть в Вахтанговском? Что у Вас сейчас в репертуаре, какие премьеры интересные? У Вас же Аронова играет, сама Аронова! А что - "За двумя зайцами" ещё идёт или нет? И что нового интересного? Блеснул, короче - мол, я не лыком шит, и Аронову знаю, и, вообще, не лаптем щи хлебаю. А эта молодая Жанна мне отвечает - мол, нет ничего интересного. Для ВАШЕГО поколения, может быть, что-то и есть, а для НАШЕГО - ничего! :(
Ха-ха! Вот так вот. Познакомился с молодой девушкой. Хотя какая на хрен девушка - где ты девушку найдёшь.
Жизнь личная беспутная и бестолковая. Была Катя, потом была Римма. Насчёт Риммы я серьёзно колебался - думал, может быть, вариант. Нет, не вариант. Забавно, но число женщин как раз сравнялось с моим возрастом. :) Глупая привычка - записывать карандашом, продлевать длинный список на одной из страниц в старой записной книжке.
Бросил я все эти сайты знакомств, всё это пустое. Никто не отвечает. Отвечают наперебой только те, с других сайтов. Странные существа эти жещины. Любовь им твоя не нужна, нежность, верность - всё не нужно. А нужно лишь то, о чём и говорить как-то не очень удобно. Потом пишут: мол, спасибо тебе, был полёт! :) Ну, летайте, раз хочется, рад помочь.
Яна, Ксения, Надя, Лена, Валя - всех даже не упомнишь. За десять дней тут недавно были три. Вот что ещё интересно - провожал как-то недавно одну из них, в конце марта, и у входа в метро столкнулся нос к носу с одной из своих читательниц на Дневниках - художницей-юристом с далёкого юга. Я стоял курил после очередной встречи, а она проходила рядом. Может быть, ошибся, но вряд ли - очень уж она похожа на свои фото. Просто одно лицо.
Отец мне говорит так печально: Сынок! Ты хоть иногда задумываешься над своей жизнью? Ну, хоть чуть-чуть думаешь?!
Жизнь катится под откос, но сделать ничего нельзя. Всё переплетено в клубок. Диссертацию я дописываю в замедляющейся геометрической прогрессии - как Ахиллес, догоняющий черепаху. Весной не получилось - теперь уже ясно. Очень постараюсь к концу лета. Соберу всю волю в кулак.
Да, я ещё забыл написать про хорошие новости. Моя заявка на грант выиграла, теперь у меня - снова трёхлетний академический грант. Правда, сумму урезали вдвое, но это - у всех, всем урезали из-за кризиса. Деньги сравнительно небольшие, зато это очень престижно - иметь грант. Тем более кандидату наук (пока). Мне говорили, что старуха Селивёрстова на уши встала, чтобы грант мне не дали. Боролась как могла. Но - с позором села в лужу. Грант всё-таки дали. Ещё мне сказали: теперь у многих открылись глаза на то, что Маргарита Исааковна к Вам относится предвзято и необъективно! Теперь это многие поняли! Вот так вот. Двадцать лет не прошло, как начали понимать.
Ещё приятная новость: Оргкомитет в Париже выделил мне грант на поездку, пятьсот евро. Тоже приятно - оценили. Не всё так уж плохо.

17:30 

Кто хочет увидеть Терентия живьём и послушать его рассказ о любимой науке - смотрите передачу "Городские легенды" на телеканале ТВ-три в пятницу 9-го апреля - она будет идти в 6 часов утра и в 13 часов дня. :)
Там, как говорят, трое участников, но Терентия узнать среди них будет совсем несложно. :)

16:42 

Забавная коллекция.

Вся жизнь в конечном итоге - вереница красивых цветных картинок.
Когда-то очень давно, когда я в первый раз поехал за границу - в братскую народную Венгрию в молодёжный стройотряд, то случайно купил там какую-то штучку на стекло - бумажку с контурами братской страны. Просто так купил - безо всякой дальней цели. А потом стал при случае всюду покупать эти безделицы и наклеивать их на дверном стекле у входа на кухню на нашей с родителями квартире в Зюзино. Сверху вниз и справа налево - приблизительно в хронологическом порядке. И вот - стекло уже почти заполнено. Что дальше? То ли жизнь закончится, то ли больше никуда не поеду. :) И осталась застарелая досада - не найденные кое-где наклейки (стикеры), в нескольких странах. Я даже пустые места для них вначале оставлял в надеже, что потом когда-нибудь разыщу эти наклейки и доклею, но время шло, ничего на глаза не попалось, и прогалины в хронике поездок так и остались навсегда.



Я не нашёл в своё время стикеров в:
1. Западном Берлине - это была отдельная территория с особым статусом - не ГДР и не ФРГ, что-то вроде вольного города. Я успел там побывать за несколько месяцев до окончательного объединения Германии и даже самолично отбил молотком несколько кусочков от Берлинской стены, но стикера Западного Берлина не нашёл. Там по идее должен быть берлинский медведь, символ города - это был такой флаг у вольных западных берлинцев.
2. Болгария, тоже не нашёл. Искал всюду на турстическом побережье - не было нигде.
3. Сан-Марино. Всё там купил - и любимые значки, страсть к которым с детства, и открытки, и дешёвые ликёры в магазинчике у автобусной остановки, а вот стикера не нашёл. Сколько раз потом просил друзей и знакомых, собиравшихся в Сан-Марино: мол, привезите, пожалуйста, стикер! Я заплачу, деньги отдам! Хотите в лирах, хотите в евро. Только не значок, значок уже есть, а именно стикер, наклейку на стекло! Поняли? Значок не надо, надо стикер! Это очень легко различить - значок твёрдый и металлический, а наклейка бумажная и мягкая, под пальцами гнётся - поняли?
Друзья согласно кивали головами - дескать, да, всё поняли, но каждый раз привозили мне оттуда всё тот же значок. И удивлялись - а разве ты не это просил?
4. Чехия.
5. Турецкая республика Северного Кипра - загадочное полусуществующее государство. Стикер самого Кипра нашёл с трудом, после многодневных приставаний к хозяевам всех окрестных лавок, а вот Северного Кипра - не нашёл. Смешно сказать, смешно признаваться в таком ребячестве, но в последний день моего пребывания на этом острове я специально во второй раз поехал в Северный Кипр в сорокаградусную жару - перешёл зелёную линию ООН в Никозии с одной-единственной маниакальной целью - раздобыть, наконец, вожделенную наклейку с флагом этой республики. Увы! Её не было нигде. Невозможно найти то, чего не существует в природе.
6. КНР, континентальный Китай - тоже не было нигде стикера. Представляю, какой большой по размеру должна быть наклейка великой Срединной державы. Значки - пожалуйста, сколько хочешь, а вот стикера не было.
Даже в крошечных Монако и Ватикане находил и покупал стикеры, а вот в огромном Китае не нашёл.
В США стикеров страны тоже нигде не было видно, ни в каких магазинах. К концу поездки я проявил чудовищное упрямство - дёргал за фалды всех кого мог с вопросом где купить стикер - и экскурсоводов, и наших сопровождающих, и русскоязычного шофёра автобуса - нашего бывшего еврея, ставшего американцем, но плевавшегося и матерившегося вполне по-русски. Все искали там какие-то шмотки, а Терентий искал свой стикер. И нашёл я там американский стикер чудом, чуть ли не в последний день в каком-то супермаркете, и тот с витрины сняли, последний.

Вот так - был в тридцати четырёх иностранных государствах (разумеется, за границами СССР, по другому я до сих пор не считаю), а стикеры привёз только из двадцати восьми. И дверь теперь кончается. :)

20:02 

Лучше поздно, чем никогда.

Всё надо делать вовремя, но лучше поздно, чем никогда. Даже очень поздно всё-таки лучше. Когда я отдал, наконец, Носовой эту её книгу и кассету, у меня словно камень с души свалился. А до этого столько лет будто заноза сидела в голове. Всё порывался ей отдать, но книга куда-то подевалась, да и кассета тоже, искал - не нашёл - ну, как обычно бывает. И долгие годы шли и шли. А вот нашёл и отдал - и так сам обрадовался! Поделился с нею своей радостью, а Ирина мне - мол, ну что ты! Я же тебе вообще тогда подарила! Не брал бы в голову! Ты же мне столько помогал! И т.д.
Кстати, это не она, оказывается, прислала загадочное письмо с марками. Я в начале марта позвонил ей и принялся было благодарить за столь трогательный подарок, а оказалось - не она. А кто же тогда?
Может быть, Наташа-хомячок? Или эта душевнобольная поэтесса Надя?
Вот вопрос - кто подарил Терентию марки? Надо же так написать - с благодарностью человеку, влюблённому в небо! Так меня за душу это тронуло - до слёз.

Ну, так вот. Всё надо делать хотя бы с опозданием. Лучше поздно.
Я переписывался год тому назад с одним своим однофамильцем из Латвии. А надо сказать, что у Терентия настолько редкая и необычная фамилия, что до двадцати с лишним лет он жил в полной уверенности, что однофамильцев вообще не существует в природе. Как мамонтов. А оказалось - всё-таки они есть, хотя их и очень мало. Этот латвийский однофамилец замечателен ещё тем, что зовут его - как отца Терентия. То есть для моего отца он - и тёзка, и однофамилец одновременно. Ну, вот. Переписывались мы с ним туда-сюда: он письмо, я письмо. А потом Терентия вдруг заклинило, и на очередное письмо однофамильца по электронной почте он не ответил. Закрутился, дела всякие навалились. Потом Терентий хотел к следующему своему письму приложить отсканированные странички старого советского паспорта отца - фамилия, имя, отчество, украинец, родился в Горьком, фотографию молодого отца и т.п. Дескать, это забавно - то же имя и та же фамилия. Но страниц тех на компьютере не нашёл, потом дела замотали, и Терентий забыл про неотвеченное письмо. Прошёл целый год, и вот недавно Терентий всё-таки написал жителю далёких балтийских дюн. Дескать, вот мы с Вами переписывались в прошлом году, как поживаете, то да сё! По-хорошему надо было, конечно, перед ним извиниться, но Терентий сделал вид, что ни в чём не виноват. Мало ли - может быть, письмо потерялось, всякое бывает. Однофамилец ответил, Терентий снова ответил, и камень с души свалился. Поставил галочку.
Мелочь, конечно, баловство, но за душу тянуло.
Вот ещё что. Когда у Терентия вышла статья в Советской России, ему пришло письмо откуда-то с юга от какого-то читателя этой газеты - какого-то политэкономиста старых времён. Старый дед, наверное. Этот дед приложил к письму вырезанную из газеты статью Терентия и какие-то свои мысли на тему политэкономии социализма. Бред, наверное. А может, и не бред. Политэкономист призывал Терентия согласиться со своими какими-то выкладками или мыслями, а электронного адреса у него не было - только обычный почтовый - обратный на конверте. И Терентий ничего не ответил этому своему читателю. Тоже как-то замотался, хотел даже вчитаться в этот бред, но не вчитался - забыл, не успел. Конечно, Терентий - порядочная свинья. Какой-то старик ждал от него ответа, а он ничего не ответил. Тем более старик из провинции - решит, что москвичи все такие - снобы и невежи. Надо было ответить, но ведь это - целая история: найти конверт, написать письмо по старинке ручкой, выстоять очередь на почте, заплатить и отправить. Ну, не сделал я этого, каюсь. А теперь? Может быть, всё-таки написать этому читателю с опозданием на два года - мол, извините, я тогда потерял Ваше письмо, а вот теперь нашёл? Спасибо Вам за внимание? А не смешно ли это теперь будет, так поздно?
Вот ещё что было однажды в жизни Терентия. Много лет тому назад Терентий, совсем ещё молодой юноша, проходил летнюю студенческую практику в Гидрометцентре. Действительно, тогда ещё юноша - в самом прямом смысле этого слова. Нет, не юноша, уже мужчина. Впрочем, не важно. Ну, так вот. Практику мы проходили вместе с Катей из моей группы у какой-то тамошней тётки. Её к нам приставили, и она что-то нам объясняла про взаимодействие океана с атмосферой. Ничего из этого потом не пригодилось, естественно, и в памяти ничего не осталось. Но потом уже, осенью, Катя обртилась ко мне - мол, та тётка просит тебя вернуть ей её книгу. Какую книгу? - я искренно удивился. Ну, она тебе какое-то пособие давала летом, а теперь оно ей самой нужно. Но я совершенно точно помнил, что никакой книги у неё не брал, у той тётки! О чём и сказал своей одногруппнице Кате.
И вот, спустя уже много лет после окончания универа, разбираясь в немыслимых завалах - каких-то ворохах старых студенческих конспектов, пачках перфокарт и прочего никому и никогда не нужного хлама - хоть двести лет проживи, не понадобится - я вдруг наткнулся на какую-то тоненькую брошюру про взаимодествие океана и атмосферы. И понял, что это - та самая книжка, про которую говорила мне Катя. Странно - откуда она оказалась у меня дома? Совершенно не помню, чтобы брал её в руки. Но прошо уже столько лет, всё быльём поросло, и я не придумал ничего лучше как положить эту книжку в макулатуру. Конечно, мне стыдно - и тогда было стыдно, и даже теперь.
Надо было.. А что надо было? Я не помнил к тому времени ни имени-отчества той тётки, ни её фамилии, ни даже названия лаборатории, в которой она работала. Даже в лицо её уже не помнил - на улице встретил бы, не узнал бы. Надо было позвонить Кате? Но я не знал телефона этой Кати, и мы не виделись с ней уже много лет - с тех пор, как получили диплом. Всё это понятно, но всё-таки что-то наверное, можно было сделать. А я не сделал. Я просто сдал эту книжку в макулатуру. А тётка её ждала.
Конечно, я неправ - спору нет.
Вот у меня потом кто-то из студентов-практикантов заиграл книжку профессора Петренко из Томска. Как я жалел! Пропала книжка, как сквозь землю провалилась. Я и к Петренко потом обращался - мол, Николай Петрович! Подарите ещё одну! Но у Петренко к тому времени все его книжки кончились, разошлись по рукам, и осталась только одна - его собственная.
И вот, спустя уже много лет, вдруг открывается дверь у меня на работе, и на пороге появляется одна давняя студентка, которая когда-то проходила у меня летнюю практику. И держит в руках ту самую книжку Петренко - пришла мне её отдавать. Как же я обрадовался! Вот эта девушка принесла мне книгу через столько лет, а я той тётке не принёс. Сдал в макулатуру. По недомыслию. Я сильно неправ. Лучше поздно, чем никогда.

15:10 

Жизнь - такая странная штука, непонятная. И чем дальше - тем менее понятно. Сплошные парадоксы. Кажется, что идёшь вперёд, даже бежишь изо всех сил, и вдруг выясняется, что всё это время пятился назад. Кажется, что цель рядом, просто руку протяни, совсем близко - и вот, она уже далеко позади. А ну, догони-ка. Пространство перестаёт быть простым и понятным и уже не укладывается в привычный декартов репер - оно как-то искривляется непостижимым образом, словно на картинах Дали. И сам ты вдруг оказываешься не таким, каким себя представлял, и все вещи - тоже не такими. И время течёт не равномерно, а идёт почему-то рывками. Или даже топчется на месте. Или, вернее, оно идёт по-разному для всех и в разных частях пространства - как будто всюду стоят множество часов, и все они идут по разному, стрелки вращаются с разной скоростью, а кое-где даже ползут назад, как на старых часах ЗИМ в моей юности.
И ты - словно в дремучем лесу, хотя до этого было ровное поле, простое и понятное. В детстве так всё хорошо и понятно, а чем дальше живёшь, тем всё больше запутываешься.

15:17 

Всякие дела, текучка. В прошлую субботу была у меня опять Мила-милиционер. Мила от меня в совершенном восторге. Шесть, говорит. Что-то плохо мне верится. Хотя - кто её знает. Хочет ещё приехать потом. Подарил я ей красивый платок к Восьмому Марта. Приятная она по-своему женщина. Только мозги у неё немного набекрень с этим делом - чокнутая она малость на всём этом. А то у тебя у самого нет, не набекрень? :) Кто бы говорил.
В воскресенье мы с мамой поехали в Коньково покупать мне новую куртку. Демисезонную. То есть я поехал покупать, а мама - сопровождать меня в качестве моральной поддержки и свежего глаза со стороны. Она меня запилила, что я хожу как бомж. Ты, говорит, ещё молодой мужчина и должен следить за собой! По одёжке, говорит, встречают! Вот этого я совершенно понять не могу - при чём тут одёжка? Никогда не придавал одежде значения. Я всегда женщине в глаза смотрю, а не на её одёжку. А на одёжку я плевать хотел - вообще не замечаю, кто в чём одет. Сейчас на ней одёжка, а потом она её, скажем, взяла и сняла, и осталась без одёжки.
Но, наверное, я неправ. И вот - поехали, и я купил себе новую куртку. Кожаную, чёрную, воротничок стоечкой. Супер-пупер. Теперь буду одет как денди. Женщины, молодые и не очень, будут теперь оглядываться мне вслед и есть меня жадными глазами. :)
Дорогущая она оказалась, зараза. все деньги почти вышли, отложенные перед Новым годом после всех этих премий. Вот тебе и новая машина. Сиди теперь кукуй, жди нового гранта.
Потом в воскресенье я от родителей уехал. Мама думала, что я на работу поехал, да я и сам вначале так думал, но работа что-то опротивела. Сколько можно работать без выходных? Двадцать третьего на лыжах побегал - так в первый раз на работе не был чуть ли не за полтора месяца. Решил я снова сделать себе выходной, второй раз за месяц, и заехал в Парк культуры. Сначала просто так походил с любимым джином-тоником "Гринолс", а потом решился и взял напрокат коньки. А то все вокруг катаются, а ты как пешеход ходишь. Одел коньки - второй раз за последние тридцать лет! И покатался. Правда, безо всяких там выкрутасов, естественно. Спокойно так покатался. В прошлый раз, лет десять тому назад, я тоже вставал на коньки где-то в Звенигороде, куда мы ездили с хором. Впервые после детства. Сделал тогда ласточку и остался очень доволен собой. :) В этот раз - никаких ласточек. Но покатался хорошо. Упал всего один раз, да и то - там яма была во льду. Так что это не считается - тут каждый упал бы. Ноги затекли с непривычки. Самый радостный и счастливый момент был, когда я эти коньки спустя сорок пять минут снял, наконец, к чёртовой матери и снова одел свои удобные сапоги. Что за чудо! Как же хорошо мне сразу стало в сапогах!
А вчера днём я поехал с работы в Союз писателей - заплатить ежегодный взнос и ещё оплатить публикацию в этом новом сборнике сайта Стихиру. Всё думал - что делать, если встречу в коридоре этого хама Мышакова? Встретил - всегда его там встречаю. Ну, и ничего страшного. Сказал ему сухо - здрасьте и пошёл себе дальше.
Вчера вечером в кои-то веки зашёл на хор, там была запись. Пришёл композитор Киселёв с какой-то маленькой штучкой вроде диктофона, включил - вот тебе и вся запись. Это всё ненастоящее. Уж я-то знаю, какой должна быть настоящая студийная запись - на улице Качалова, например. Там мы раньше записывались при Ахове. Ну, да ладно. Запись и запись, ты только пой. Теперь какая-то электроника заумная, всё регулируется. Там телефон в конце актового зала зазвенел, а Киселёв всех успокивает - это я, мол, потом уберу! Ещё какие-то шумы посторонние, а он нам - ничего, ребята! Это я всё сниму! Думали, что второй дубль будем делать - сползли, так бывает. На полтона. А Киселёв нам - не надо никакого другого дубля! А мы ему - да мы же сползли! А он отвечает - а я вас подниму в конце! :) Вот такое чудо техники теперь. Странная запись.
Киселёв - замечательный композитор. Мы поём и его "Отче наш", и "Свете тихий", и ещё что-то. Я вчера подошёл к нему потом и сказал - мол, Анатолий Иванович! Вы - замечательный композитор! Какие у Вас прекрасные вещи - исполнять одно удовольствие! Ручку ему пожал. Приятный он такой мужичок, душевный.
Была там Ира - она теперь снова на все репетиции ходит. Вернулась в хор после диплома. Поздоровалась со мной и такой лучезарной улыбкой меня одарила - как солнышко. Я, конечно, тоже ей улыбнулся в ответ. Но эта её улыбка - всего лишь дань вежливости. Ничего больше, к сожалению. А жаль. До чего же миленькая девочка - просто чудо. На редкость приятная.

Дневник Терентия

главная