• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:15 

Лучезарное будущее. Терентий и бамбук.

С будущим всё более или менее ясно. С обозримым будущим, разумеется. Сейчас, в январе - Тайланд. Но это - так, игрушки. Отдых. А вот в апреле состоится конгресс в Вене, в Австрии. Терентий подал туда доклад и выиграл финансовую поддержку. Это была большая честь и очень почётно, поскольку конкурс там большой. Но Терентий выиграл. Недаром говорят - сперва ты сам работаешь на своё имя, а потом уже твоё имя начинает работать на тебя. Терентия знают, Терентия ценят. Терентия ждут с его научным докладом. Не возьмут с Терентия организцаионный взнос и даже ещё подарят двести евро.
В мае будет всероссийская научная конференция в Борке, это - Ярославская область.
Что касается лета - наш Магомет что-то обещал насчёт гастролей по Италии в июне или июле. Обещал пока туманно и неопределённо, а там - как знать. В прошлом году я с хором не ездил - некогда было. У меня в июне был симпозиум в Париже, а потом в июле, с перерывом всего в неделю с небольшим - международная коференция в Израиле. А у них, у нашего хора был фестиваль где-то в Сербии, что ли - как раз между моим Парижем и Тель-Авивом по времени, и я никак туда не успевал. И в позапрошлом году я тоже не едил с хором - они собирались на какой-то музыкальный конкурс во Францию, а у меня была в это время - Япония, что ли? Точно уже не помню. Да, кажется, международная коференция в Йокогаме, и я тогда тоже не мог. Вообще, с хором я в последний раз только в Китай летал на гастроли в восьмом году, и всё. Работа же важнее. Может быть, в этом году получится в Рим с ними съездить? Посмотрим, как с делами сложится. Не буду загадывать заранее.
В ноябре заманчиво манит к себе Чили - там будет международная конференция. Продолжение той, что была в Тель-Авиве прошлым летом - та же серия конференций. Это должна быть дорогущая поездка: один авибилет должен стоить до хрена - извините за такое просторечие. Но туда полететь очень интересно. Наш декан наверняка тоже там будет.
Наконец, в декабре зовёт к себе далёкая Индия. Там конференция будет совсем не по моей теме, но меня туда усиленно зовут. Как ни странно. По бамбуку там будет конференция, вот что. Ха-ха! Конференция по бамбуку. Правда, одна из обещанных там секций представляет собой слабый и зыбкий мост, перекинутый в сторону специальности Терентия. Вот туда-то и зовут Терентия делать там пленарный приглашённый доклад и даже войти в состав Международного Оргкомитета.
Вообще говоря, это немного подозрительно и странно. Этот странный индус меня приглашает - индийский профессор. Началось всё с того, что в позапрошлом уже году ко мне через третьи руки обратились с просьбой от этого индуса раздобыть копии каких-то наших старых советских статей, которые этому индусу позарез нужны для ссылок. Обратилась ко мне какая-то учёная израильтянка, которую я тоже не знаю. А этой израильтянке дала мой адрес другая израильтянка, которую я знал по конференциям в Лодзи, в Гётеборге и в Йокогаме. Вот такая далёкая цепочка. Если просят - неудобно не откликнуться. И вот, я искал для незнакомого индуса эти статьи в пожелтевших от времени журналах в нашем читальном зале и в библиотеке покойного шефа на кафедре, находил их и копировал. И потом послал ему бандероль с целой кипой этих статей. А потом вдруг оказалось, что бандероль моя не дошла. Индус её терпеливо ждал, но не получил. А это уже неудобно - он ведь мог подумать, что незнакомый ему Терентий из России ничего не посылал. Соврал - и всё. Он же не знает, что Терентий никогда не врёт и говорит только правду. Пришлось, чертыхаясь в душе, повторить весь процесс - снова найти все эти журналы, снова всё отксерокопировать и снова послать, уже заказным письмом. И вот - спустя какое-то время далёкий индус получил сразу две мои посылки - одну за другой. Как же он меня благодарил по электронной почте! Мне даже стало неудобно. То есть вежливость - это, конечно, хорошо и приятно, но тут был явный перебор. Индус рассыпался в благодарностях, называл меня своим лучшим другом, примером настоящей научной солидарности и помощи, горячо уверял, что теперь он - мой должник до гроба, и что он просто не мог бы дальше жить без этих самых советских статей. :)
Затем индус стал проявлять горячее участие к моей научной деятельности, воспевать осанну моим научным достижениям и предлагать наперебой разные варианты международного сотрудничества. Приятно, конечно, когда тебя хвалят, но всё это странно и верится с трудом. Вряд ли он мог оценить по достоинству мои скромные научные изыскания - специальность у него всё-таки другая. Странно, что мои собственные статьи вызвали у него такой восторг. И вот - он начал звать меня в Индию на эту самую конференицю по бамбуку, рекомендовать меня в Международный оргкомитет и хлопотать о прохождении моего гранта в министерстве науки Индии, чтобы все мои расходы, связанные с поездкой, индийское государство взяло бы на свой счёт. Причём - безо всякой на то просьбы с моей стороны.
Как говорится - спасибо, конечно, но объясните, за что? :)
Скорее всего, это будет очередной в жизни мыльный пузырь, за которым ничего не воспоследует. Хотя - кто его знает? Чем чёрт не шутит.
Вот такое лучезарное будущее открывается перед Терентием.
Только с защитой и гипотетической женитьбой пока нет ясности - когда и с кем. Правильно говорит отец - что я могу быстро работать, только когда есть жёсткий последний срок.

21:40 

Про Олю и слонов.

Опять бешеный аврал - до вторника. Сижу до ночи на работе, спешу всё успеть.
Зато - на следующей неделе! Будут пальмы, море и улыбчивые тайки. Захотелось немножко сказки. Покататься на слоне захотелось. Да что мы, в самом деле, - чем мы хуже всяких там белых воротничков, радостных и довольных весёлой жизнью, всей этой многомиллионной офисной шушеры купи-продай? С их бесчисленными корпоративами и выездами за границу за счёт фирм? Правильно, ничем не хуже. Терентий заслужил отдых. От фирмы моей трудно ждать подарков - и ладно, сам поеду. Чай не нищий какой-нибудь Терентий, не последний человек.
Звал Женю, но он закуксился - то да сё, сессия идёт, а он там у себя - замдекана по учебной работе. Дескать, итоги сессии надо будет подводить, некогда. Я ещё предложил ему подождать его, поехать не двадцатого числа, а двадцать пятого, например. Когда он со своими итогами, наконец, разберётся. Но Женя тут заупрямился - мол, много дел, не может. Ну, на нет и суда нет. И тут позвонила моя Оля, а я возьми и предложи ей - мол, давай поедем вместе? А Оля так обрадовалась, что я её позвал. И вот - поедем мы с ней вместе. Даже странно, что никогда в жизни я до сих пор не ездил на отдых с женщиной. Только на Селигер в пятом году вместе с той же Олей ездили - всего на несколько дней. И всё. Обычно хочется просто отдохнуть, отоспаться. Дня два или три только в себя приходишь. А там - как повезёт: то ли найдётся какая-нибудь тоже одинокая душа, то ли не найдётся.
Ну, так вот - съездили мы с Олей в "Тысячу и одну ночь", это турфирма такая есть на проспекте Вернадского, и купил я там нам с ней путёвку.
Конечно, я живу неправильно - ежу ясно, что неправильно. Дичаю я - особенно у себя в своей берлоге. Это даже для психики вредно - быть всё время одному. Привыкаешь к одиночеству, а это плохо. Никуда не годится. Вот та же Ольга - позвал я её в гости как-то на радостях, что статью, наконец, очередную закончил и послал за границу. Это в ноябре было, что ли. Уже не помню точно. И вот - приехали мы с ней, ну и всё как всегда - то есть очень хорошо и душевно. Любовь там, ну и всё такое. Ну, вы понимаете. А потом уже, ночью - лежал я с ней в постели и подумал невольно - зачем я её позвал? Ну, зачем?! Как, думаю, хорошо было бы сейчас одному лежать! Кровать большая, удобная. Катался бы на ней из края в край. А тут - другой человек лежит. И одеяло во сне на себя тянет. Правда, очень близкий человечек и хороший, но всё равно. А я так устал перед этим, столько дней и вечеров подряд заканчивал эти чёртовы расчёты, сжав зубы, света белого не видел. И вот - думаю, до чего же было бы хорошо выспаться одному.
Конечно, мне сразу стало стыдно этих своих мыслей, и отогнал я их прочь. Но тем не менее - подумалось невольно. А это звоночек, плохой признак. А дальше всё труднее будет.
Я её, конечно, ужином всегда угощаю. Холостяцким. Вообще, у нас совершенный душевный контакт. Можно сказать, полный. Но вот только - привычки немного разные. Она мне говорит - зачем я ополаскиваю овощи для салата, перед тем как резать, ещё кипятком после холодной воды? А я и сам не знаю зачем - так надо и всё. Никогда не задумывался - зачем. Потому что мама так делает и бабушка так делала. А Оля смеётся - не надо, говорит, кипятком, это, мол, лишнее! Зато ты, говорит, филе рыбное не ополаскиваешь! Когда на сковородку кладёшь. А зачем его, спрашивается, ополаскивать? Оно же сразу ледяной коркой покрывается! Разные привычки. Но это, конечно, всё бытовые мелочи.
Так что скоро Терентий вместе с Олей будет кататься на настоящих слонах. :)

16:27 

Первые дни года.

Эти первые дни года - такое чудо! Как будто всё заново начинается, вся жизнь, и сам как будто новый. Новый календарь, первые числа - словно жизнь с чистого листа. На улицах тихо, пустынно. Едешь на работу - никого, один в автобусе сидишь. И на работе - тишина, никто не дёргает, не отвлекает. В эти дни особенно многое можно сделать, успеть.
.....
Сегодня была консультация, послезавтра - экзамен. И всё, с педагогической нагрузкой - отдых до февраля. Строгие милиционеры в погонах на входе нашего огромного здания, похожего на египетскую пирамиду, не хотели пускать вовнутрь - ни меня, ни студентов. Дескать, где особое разрешение по каким-то утверждённым спискам? Одна милиционерша - совсем молоденькая девочка и ростом - мне ниже плеч. Сто пятьдесят, наверное, не больше. Симпатичная. Так хотелось её игриво и ласково .. впрочем, не важно, что хотелось. Проверить на чувство юмора хотелось.
Пришлось ждать. Они долго созванивались с каким-то своим начальством, у них строгий приказ - никого не пускать во все праздники. Глупость какая. Что же мне - на морозе перед входом, что ли, консультацию проводить? А мелом формулы где писать - веткой водить по снегу?
Потом всё-таки пустили, усовестились. Огромное здание стоит пустое и тёмное. Хорошо хоть лифт дежурный работает, а то бы пришлось на двадцатый пешком подниматься.
........
Вот ведь чёртова зараза! Не работает. Ну, что ты будешь делать. Опять не работает! Сломался перед Новым годом. Кто бы знал, сколько крови у меня выпила эта чёртова железяка. Хвалёное немецкое качество. Руки у этих немцев не оттуда растут, вот что. А я-то, я-то хорош - настрочил писем перед праздниками и мотался по всей Москве, развозил по разным организациям. На красивых бланках, с печатями и подписью нашего венценосного декана-академика. Дескать, предлагаем Вам сотрудничество, то да сё. Обрадовался, что давно поломок не было. И вот - на тебе теперь, расхлёбывай. Да разве можно надеяться на хоздоговоры с такой ненадёжной техникой?! Чуть что - опять ломается. Хорошо ещё, что никто не клюнул. А вот объявись завтра кто-нибудь - хотя бы тот же Гормост? Дескать, хотим приехать, посмотреть на ваш чудо-локатор? Что я им скажу? Стыда не оберёшься, вот что. И ведь не бросишь никак - висит этот локатор на тебе как гири на ногах. Сам же хотел, столько лет его добивался с упорством фанатика и маньяка. Эти красивые белые антенны чуть ли не во сне мне снились, грезил ими наяву. И вот, добился. И не знаю, что теперь с ним делать - с этой чудо-техникой. Уже - шесть лет. Сколько ещё? Как часто бывает в жизни, всё оказалось совсем не так, как представлялось заранее.

19:44 

Весёлые человечки.

Кто хочет посмеяться над весёлыми человечками, придуманными Терентием? :)
Их задача - поднять настроение каждому, кто на них глядит. :)
Вот они:





16:45 

Начались 10-е годы. О далёком Тайланде, стихотворении про маму и академике Николаеве.

Всех поздравляю с достославным историческим событием - началом нового десятилетия! Начались десятые годы. Теперь уже не скажешь так просто, как раньше - дескать, Анастасия Вяльцева пела в десятых годах или, там, самолётное зондирование началось в десятых годах. Теперь уже будет непонятно - в каких именно десятых. :)
Мне столько народа позвонило в Новый год - просто удивительно! Эсэмэсок пришёл целый вал - отвечать не успевал. Как много знакомых женщин, оказывается, меня помнят. Поздравили даже те, от кого я никак не ожидал. Уже и номеров-то их нет в новом мобильнике - после того как старый украли летом в Израиле. Какие-то наборы незнакомых цифр и вдруг - тексты с тёплыми, душевными поздравлениями. Многие - в стихах. Набираю номер, чтобы ответить, и только по голосу, наконец, понимаю, кто это. Слава Богу, память на голоса у меня очень хорошая. Даже Назира-татарка вдруг про меня вспомнила. Столько лет уже прошло. Когда-то я всерьёз думал, не жениться ли на ней. А когда
это было? В девяносто восьмом году, вот когда. А сколько ей теперь лет? Не помню совершенно. Лет на десять она меня старше, кажется. Записано у меня в одном месте, в одной старой телефонной книжке.
Помню только, что в конце января у неё день рождения. Двадцать восьмого числа, кажется. А год точно не помню. В прошлом и в позапрошлом году я ей звонил по нескольку раз, всё хотел поздравить с днём рождения, но телефон её упорно не отвечал. Это у неё, оказывается, номер два года тому назад изенился, как она теперь мне сказала. И вот - вспомнила про меня, надо же.
Помню, как я вёз её со своей дачи в Зеленоград по Ленинградке и как шёл проливной ливень, а я тогда вообще в первый раз вёл машину ночью, да ещё такая непогода - не видно было ни зги. И я так тогда боялся, что мы разобьёмся с ней оба к чёртовой матери, во все глаза смотрел на дорогу, даже не мигая. Спросил её - она тоже это помнит.
И несколько ТЕХ женщин тоже звонили - поздравляли. И Оксана, и Иветта, и прочие. За пожеланиями новогодними чувствовался немой вопрос - когда снова позовёшь в гости? Они просто не знают, что Терентий начал новую жизнь и больше их не позовёт. :) Как поётся в одном хорошем романсе - не искушай меня без нУжды. :)
И студентки мои новые тоже меня поздравили - чудные такие, славные девочки. Особенно Наташа. Всё-таки очень жаль, что она такая ещё маленькая - всего двадцать лет. И с Дневников кое-кто поздравлял. И сам я всё звонил-звонил всем знакомым, листая телефонную книжку.
.......................
А почему бы Терентию не полететь в Тайланд, не погреться под тропическим солнцем? Ведь ежу ясно, что сейчас там - зимний муссон, и погода должна быть просто чудесная! :)
Тут в Литературке недавно такой позор был, такая глупая ошибка - написали, будто бы в Ленинграде на каком-то там форуме выступил президент Тайланда. Это же надо было такой ляп в газете допустить!
Да ведь любой ребёнок прекрасно знает, что в Тайланде нет и никогда не было никакого президента, а есть король - Его Величество Пумипон Адульядет, он же - Рама Девятый! Да меня ночью разбуди - я скажу без запинки! Между прочим, Рама Девятый правит своей страной дольше всех в мире - ещё с сорок шестого года. А кто там был до него, кто раньше начал править? Наверное, Франц-Иосиф Второй, прежний князь Лихтенштейна, взошедший на престол ещё до войны. Но Франца-Иосифа уже давно нет в живых, а Рама Девятый до сих пор жив и здравствует.
Все были в Тайланде, а я до сих пор не был. На слоне там можно покататься и какой-то там Будда - изумрудный, что ли. Позвонил я перед праздниками в то самое турагентство "Тысяча и одна ночь" на проспекте Вернадского. Наталье, которая нам с Женей путёвку на Мальту в августе оформляла. Мол, здравствуйте, Наталья, то да сё, с Новым годом Вас! Это - Терентий! Помните? Тот самый Терентий, который с Женей! Оказалось - помнит. Спрашиваю её насчёт Тайланда - можно ли полететь дней на десять? Числа, скажем, с двадцатого января? Тогда ведь как раз каникулы студенческие начнутся. Оказывается, очень даже можно и выйдет гораздо дешевле, нежели лететь туда сейчас, под Новый год. Даже в два раза дешевле. Ну, понятно - сейчас весь этот офисный планктон туда летит. А в двадцатых числах, вообще, кто-нибудь едет в Тайланд из России? - спрашиваю я Наталью. Да, говорит, кое-кто едет и в двадцатых числах, хотя мало. Тут Терентия осенила догадка - так это, говорю, наверное, вузовские преподаватели едут? Доценты, профессора из институтов? Пока студенческие каникулы?
Тут Наталья начала смеяться. Заливисто так, заразительно хохотать над моим предположением о работниках высшего образования, гурьбой летящих в Тайланд. Я ещё о чём-то хотел её спросить, но Натальин голос в трубке всё хохочет и хохочет над весёлой шуткой Терентия. Ха-ха, преподаватели из вузов! Доценты! В Тайланд! Ха-ха! Очень я её развеселил этим своим предположением. :)
.........................
Прошедший год был удачным для Терентия не только на ниве науки - много новых статей. Он был удачным и на литературном поприще - много вышло публикаций. Две журнальные публикации - в "Юности" и в "Молодой гвардии" - это очень почётно. В двух коллективных сборниках подборки напечатали - в "Логосе" и в сборнике Стихиру. И ещё в газетах подборки вышли - в "Российском писателе" и, наконец, в нашей вузовской газете - совсем недавно, в конце ноября.
Это очень приятно, когда тебя читают. Ехал я тут в лифте на свой факультет - вернее, не ехал, а стоял и ждал, когда лифт подойдёт. И вот, он подошёл, и выходит из него одна знакомая женщина. Здороваемся мы с ней уже много лет, а как зовут и с какой кафедры - не помню совершенно. Так бывает: люди по многу лет порой вместе работают и здороваются, а спроси меня - кто такая? Не скажу.
Очень знакомое лицо. Вроде бы даже я за ней ухаживал когда-то, внимание на неё обращал. Или нет? Точно не помню. Вообще-то было бы странно, если бы Терентий не попытался поухаживать за такой симпатичной женщиной, тем паче - жгучей брюнеткой. Брюнетки всегда были слабостью Терентия. Даже если просто крашеные под брюнеток. :) Но не помню решительно ничего, никаких подробностей. Одно ясно - что близких отношений у нас с ней точно не было, иначе бы я её запомнил. Сколько бы их ни было за всю жизнь, сорок с лишним, но я всех помню очень хорошо - и как зовут каждую, и всё такое. А что же тогда было? Может быть, просто на юге когда-то вместе с ней отдыхали, в "Буревестнике" или в "Солнечном"? В одной компании?
В общем, не важно. И вот - здороваемся мы с ней, как обычно, она выходит из лифта, а я вхожу, как вдруг она мне говорит:
- А мне Ваши стихи очень понравились! Я тут в газете прочла!
- Спасибо, отвечаю, на добром слове! Рад, что понравились. А что именно понравилось, что запомнилось?
(Это я всегда в таких случаях спрашиваю, уточняю - сразу становится ясно, читали ли тебя на самом деле или нет. И не путают ли ненароком с кем-то другим).
Она так задумалась на секунду, брови свела, вспоминая, и вдруг говорит:
- Про маму мне Ваш стих понравился!
- Это "Оглянись", наверное? Про родителей?
- Ну да! - отвечает.
Дело в том, что у меня нет стихов ни про маму, ни про папу по отдельности. Есть только две работы про родителей - про обоих вместе. Вот эта самая "Оглянись", которую она прочла, и ещё одна - "Не бойся, сыночек". А она говорит - стих про маму. Надо же. И Ольга моя тоже всё время меня любит спрашивать - ты, мол, Терёш, к маме сегодня поедешь ночевать или у себя останешься? Сколько раз я ей уже говорил и поправлял, что - не к маме, а к родителям! Всё равно она каждый раз повторяет одно и то же - ты от мамы звонишь? Оля! Ну, сколько раз тебе можно говорить! У меня пока что, слава Богу, оба родителя живы и здоровы. От родителей я звоню!
Десйтвительно, что за мода странная пошла. Как будто у людей отцов уже и быть не может ни у кого, как будто все отцы должны умереть ещё в детстве, а остаться должны лишь матери. И все эти песни, и фильмы, и стихи - мама, мама, всюду мама. А про отцов, пожалуй, и ни одной песни нет. И ни одного стихотворения хорошего.
Вспомнилось мне, кстати: одна мамина сотрудница на работе видела недавно академика Николаева, гулявшего вместе со своим престарелым сыном. А дочь этого Николаева тоже на их кафедре работает, вместе с мамой. Ну, так вот. Академику Николаеву идёт сто шестой год. И вот, эта сотрудница маме моей рассказывала: иду я по улице и вижу: навстречу идут два старика, оба - с лицами знаменитого Николаева, отца нашей Наташи! На одно лицо оба. Только один - просто старый старик, а второй - вообще! То есть очень-очень старый! :) Но похожи друг на друга как две капли воды! :)

19:19 

Про исчезающие лампочки и про счастливых школьных учителей.

Терентий упорно борется с коварным временем, которое подбирается то с одной, то с другой стороны. Терентий пытается сохранить в счастливой неизменности сложившийся уклад и порядок жизни.
Новая напасть - эти лампочки. Такой знакомый предмет, казавшийся вечным и неизменным со времён Яблочкова и Ладыгина, вдруг стремительно уходит в небытие.
Как это может не стать электрических лампочек?! Ума не приложу! Нужны ведь как воздух не какие-то там новомодные энергосберегающие суррогаты, а именно лампочки накаливания. Под которыми в настольной лампе моя мамочка всегда греет голову после ванной - греет свой больной тройничный нерв. Нужны, потому что они были всегда и без них просто нельзя жить. Свет будет уже не тот, совершенно иной. И греть голову тоже не получится. Говорят, что с Нового года все настоящие мощные лампочки мощностью 100 Ватт и выше навсегда изымут из продажи. И это очень грустно и печально. :(
И вот, сегодня Терентий зашёл перед работой в хозяйственный магазин на Минской и накупил сто штук: пятьдесят - по сто и ещё пятьдесят - по полтораста свечей. Получился огромный выпирающий пакет и ещё большая картонная коробка, которую ему дали в магазине. Ехал Терентий на работу и всё думал - а не мало ли взял? Запастись ведь надо не на год и не на два, а на всю жизнь вперёд - сколько бы там ни осталось. Пусть даже семь лет, как предсказали Терентию. :)
А что им сделается - они ведь лежат, каши не просят. Хоть сто лет пролежат - им ничего не сделается совершенно. Не портятся, не стареют. Всегда будут как новые. Если только специально их не разбить, электрические лампочки по своей природе - вечны.
.......
Ура! Терентий получил по своей карточке перед праздником какие-то небывалые, огромные деньги. От которых слегка кружится голова. :) Это была очень приятная неожиданность и даже возникло сомнение - а не ошибка ли это? Не перевели ли на счёт Терентия по ошибке зарплату какого-нибудь упитанного и довольного жизнью офисного работника? Из тех, что купи-продай и всегда на плаву?
Не иначе, это - стимулирующая надбавка Терентию как очень хорошему учёному. Спасибо заведующему кафедрой профессору Слащёву. И декану Хазимову. Как это хорошо, что Слащёв оценил, наконец, безропотный чёрный труд старательного и упорного Терентия. Который, словно монах в келье, всё пишет и пишет что-то, какую-то летопись огромной важности для благодарных потомков.
А мне-то казалось, что Слащёв ко мне очень плохо относится. Да так оно, собственно, и было раньше. А почему - никто не знает. Не спросишь же его в лоб - а что Вы, собственно, так плохо ко мне относились? Может быть, старуха Селивёрстова и ему на меня что-то наговаривала. А может быть, кто-то ещё. И вот - всё в прошлом! Слащёв прекрасно относится к Терентию, торопит его с защитой, даёт огромные, умопомрачительные надбавки к его, прямо скажем, не очень большой зарплате. :)
Теперь уже целая половина очень хорошей новой иномарки, считай, в кармане у Терентия. Жизнь вдруг расцвела всеми красками.
А то в начале осени Терентий было сильно загрустил. Загрустил - ещё мягко сказано. Вернее, впал и погрузился в тяжёлую полудепрессию. Терентия сразило наповал, что школьные учителя получают по тридцать пять тысяч рублей - все! А то и сорок. Вот эта-то новость и стала для Терентия последней каплей. Чёрт с ними, со всякими там Березовскими, Абрамовичами и прочими Рабиновичами. Они где-то там далеко - то ли в Лондоне, то ли в Анадыре, где-то там. В обычной жизни, как говорит Татьяна Толстая, их ещё поди встреть.
Но вот учителя! Свой, казалось бы, брат - госбюджетник. Кто там сзади тебя? Врачи, учителя, а больше - никого нет. И жить с этой привычной мыслью было всё-таки не так печально. И вот - известие, что они теперь все получают по тридцать пять - сорок тысяч за свои несложные уроки, стало для Терентия просто невыносимым. Ты поди попробуй лекцию в университете прочесть! Трёхчасовую подряд! И кому прочесть - этим въедливым студентам, которые всегда норовят тебя подковырнуть, срезать какими-то лукавыми и неожиданными вопросами. А что там дети в школе - слушают, открыв рот. Да и всего-то сорок пять минут - подумаешь, какое дело рассказать им, что дважды два - четыре. Или на глобусе показать, где Африка находится. Экая сложность.
Мозг отказывался это воспринимать - известие о внезапно рабогатевших простых учителях, начавших вдруг быстро догонять далёкого Абрамовича. Терентий даже слегка полетел с болтов, поехал на этом простом факте - что учителям так сильно подняли, А НАМ НЕТ! И даже не обещают ни черта!
Терентий говорил об этом кому ни попадя - и Слащёву, и самому заместителю декану членкору Добронравову - высокому небожителю и полубогу, и всем своим тёткам на работе, всем. И даже не по одному разу говорил и повторял. По всякому поводу и без повода. Возмущался, горячился - дескать, как же это возможно?! Любая сопливая зелёная девочка двадцати двух лет, только что закончившая какой-то там педвуз, может быть, на одни тройки (и годящаяся по возрасту Терентию в дочки) получает сразу тридцать пять тысяч! Ни за хрен, как говорится!
Терентий даже, наверное, малость достал людей этой своей идеей-фикс насчёт учителей. Как сказала Морозова - ну, идите в учителя, Терентий Александрович! А что ещё можно было ответить?
Это был тяжёлый удар - вдруг осознать, что сзади нет - никого. И что все иллюзии кого-то там встретить в ближайшем будущем - скромную молоденькую учительницу или врача - рассыпаются в прах. Нет сзади никого, пустое множество.
Разумеется, Терентий не завидует этим учителям, чувство зависти ему вообще несвойственно. Он за них даже рад, но рад абстактно - как бы в отрыве от собственной жизни и от окружающих. Однако очень хочется ещё порадоваться и за себя тоже. По Фонду в этом году всем грантодержателям по всей России урезали деньги на гранты - вдвое. По сравнению с прошлым годом. Только еле-еле хватило на две командировки и ребятам своим - исполнителям - раздать. Никакое оборудование уже не купишь. Разве что картриджи для принтеров. Терентий до последнего ещё надеялся, что это - какая-то нелепая случайность, гримаса кризиса, и что в следующем году всё войдёт в привычное русло, вернётся на круги своя и можно будет купить, наконец, запчасти для локатора. Как вдруг - недавно - стало известно, что деньги Фонда должны урезать вдвое. Как это должны урезать? - не понял сразу Терентий. Ведь урезали же уже с января! А оказалось, что - ещё вдвое урежут. То есть в следующем году Академии Наук удалось отстоять суммы нынешнего года - академики толпились в приёмных Правительства, плакали, умоляли, заламывали руки - и уговорили суровых министров. Но в двенадцатом году - уже точно - урежут ещё в два раза!
Это уже - предел терпению. Даже спокойный и не склонный к социальным протестам Терентий закипел в душе - да что они там, на самом верху, с ума, что ли, все посходили?! Да что они делают?! Да неужели они не понимают ни черта - не понимают, что люди находятся на последнем пределе душевных сил? Те последние научные работники, кто ещё остался? Они что же - планомерно уничтожают нашу науку? Душат, добивают? Не достучишься и не докричишься никуда наверх - далеко и никто не услышит.
И вот - вдруг пришли большие деньги. И за Францию, и за Израиль, и за выигранный грант на научно-популярную статью, и ещё что-то, и вот - ещё неожиданная премия. И настроение сразу стало лучше. :) Вот теперь, если всё сложить за весь год и разделить на двенадцать, то окажется, что Терентий - ничуть не хуже этих счастливых учителей. Ещё и прикурить им даст. :)

18:06 

С Новым годом, с новым счастьем! :) Поздравляю всех читателей - и постоянных, и просто захожих гостей!
Новый год шагает по планете! Ура, товарищи! С новыми надеждами! В Новом году всё будет иначе! В Новом году жизнь тоже станет новой! Ура Новому году! Ура Деду Морозу! С праздником, товарищи! :)
С Новым десятилетием! Нулевые годы закончились! Здравствуйте, десятые - загадочные и неизвестные! В десятых всё наладится! Десятые будут лучше! Всех с праздником! :)

:flower: :new5: :yolka2: :moroz: :new1: :xmbell: :sneg1: :yolka1: :moroz1:

20:16 

Авиамоторная и Площадь Ильича.

Сегодня снова была куча дел. Надо всё успеть до праздников. Рано утром получил в ОВИРе новый загранпаспорт - ура! Теперь уже на целых десять лет. Потом поехал в Энергетический институт на Авиаморотную к одному известному учёному - членкору Климатенко. Приятный такой мужчина и учёный замечательный, энциклопедист с широким кругозором. Тематика у нас с ним близкая. Мне очень понравился осенью его доклад у нас на семинаре, но он тогда быстро ушёл, и я не успел с ним поговорить. Приобрёл я у него сегодня его книги. А сам подарил ему целую кучу своих статей. Говорили с ним долго, мало не час. Оказывается, он много лет работал вместе с нашим покойным Сайкиным - тот у него бывал чуть ли не каждые две недели. Надо же - а мне Сайкин ничего об этом не рассказывал. Да и что он там мог вместе с Климатенко делать? Сайкин же статей вовсе никаких не писал - одни только свои справочники. Наверное, данные наши передавал - какой-нибудь договор там был, не иначе. Хорошо, что я теперь позвонил и встретился с самим Климатенко. Надо стучаться, стучаться во все двери. Ищите да обрящете. Стучите и откроют.
Потом занесла меня нелёгкая чёрт знает куда - на Площадь Ильича. Глушь ужасная. Никогда там прежде не был, в том районе. Искал я этот Верхний Золоторожский переулок или проезд, как там его - с ног сбился. Письмо надо было отвезти в канцелярию организации со странным названием Гормост. Письмо с предложением использовать оперативные данные нашего локатора. Искал, спрашивал у кого ни попадя - никто не знал, где находится, ни одна собака. Переход под железной дорогой, а дальше - неизвестно куда идти. Насилу нашёл. Уже безо всякой надежды спросил какую-то прохожую в десятый или в двадцатый раз - дескать, где этот Верхний Золоторожский? А она мне отвечает - Вы, наверное, Гормост ищете? Настоящая телепатка. Это - вон там, между домами! Слава Богу, подсказала. А то бы ни за что не нашёл. Ни указателей там никаких на домах, ни названий - ничего нет.
Вот ведь догадал меня чёрт в такую глушь заехать, на Площадь Ильича. Жёлтая ветка. У чёрта на рогах, как говорится.
На работу приехал только часам к четырём. Завтра - последняя лекция.

20:09 

Переделкино в октябре, машина Терентия и всякие дела.

Я даже уже не помню, когда, в какой день последний раз не был на работе. Во всяком случае, это было очень давно. Наверное, когда в Дом творчества Переделкино ездил на выходные вместе с Олей - это было в середине октября. Мне - льгота была как члену, а за Олю я заплатил полную стоимость. Портье спросила меня: Это Ваша жена? И я впервые в жизни ответил - да, жена! А что ещё было сказать? А она мне говорит - мол, давайте документы, её паспорт со штампом, мы ей тоже скидку сделаем как жене! А я ответил - да не надо, спасибо. Зачем мелочиться - заплачу полную стоимость. Нет у меня штампа и у неё тоже нет. И потом, когда мы с нею пошли на литературный вечер в музей Чуковского и пробирались к свободным стульям в тесной комнатёнке на другой край стола, кто-то спросил её из писателей - это Вы с мужем Вашим хотите рядом сидеть? :) И Оля ответила - да, с мужем! :)
И потом ещё в столовой к нам за столик подсел какой-то народный поэт Бурятии и тоже что-то спросил меня про жену. То ли часто мы с женой здесь бываем, то ли что-то ещё. :)
Это - мы тогда с Олей в нашем номере в новом корпусе Дома творчества:

Вполне хороший номер. И санузел с ванной, и большая комната, просторная, и телевизор - даже с пультом, современный, не надо вставать, чтобы переключить программу, и письменный стол для работы есть, и диван, и балкон - чего ещё желать? Оля, правда, как приехали, заахала, заохала - мол, какой кошмар! какой ужас! Это - ещё с советских времён, ничего не менялось! Я даже расстроился поначалу, что ей не понравилось. А что, собственно, не нравится? Кормят хорошо, вкусно. Подумаешь - штукатурка на потолке облупилась. Кое-где. Мелочь какая. Если бы не Оля, я бы даже и не заметил бы. Ну, там мебель местами обшарпанная. Ну и что? Сущая ерунда. Ну, кровати - матрацы на досках. Ну и что. Чему это мешает? Ничему не мешает. Мы там с ней сломали эти доски. Не специально, конечно, - так получилось.
Конечно, на её госдаче, где она работает, может быть и лучше - евроремонт там, то да сё, всякие изыски. А по мне - всё это лишнее, все эти изыски. Ничего этого для отдыха не нужно.
А это - сам новый корпус в Переделкино снаружи:

Дом творчества был пустой. Я спросил для интереса: в старом корпусе из тридцати номеров писателями было занято только три. Вот так вот, на девяносто процентов Переделкино стоит пустое. Не могу понять почему. Ведь в одной только Москве членов Союза - едва ли не тысяча или около того. Во всяком случае, если и не тысяча, то несколько сотен - уж точно. Ну, не всем нужно, не все хотят, всё понятно, не у всех деньги есть приехать или приезжают только изредка, но не три же человека в самом деле! Если бы не лётчики из Внуково, там вообще жизнь заглохла бы. Только благодаря этим лётчикам Переделкино и живёт.
А это - музей Пастернака, его бывшая дача:

Мы там с Олей были на экскурсии. Очень тяжело и тягостно входить в эту его комнату, в которой он умер. Всё как в последний день - кровать, рядом - посмертная маска. Оля даже не смогла туда войти. В комнате как будто осталась смерть, никуда не ушла и не делась за полвека.
Очень интересный музей. Они там говорили, конечно, про травлю в связи с этим злополучным его романом и всё такое. Дескать, это из-за травли и переживаний он так рано умер. Я подумал, вообще-то, что семьдесят лет - не так уж рано и что рак лёгких вряд ли напрямую связан с переживаниями. Это если бы инфаркт или инсульт - тогда да. А рак может зародиться незаметно у кого угодно - даже у самых счастливых людей. Человек, положим, живёт себе припеваючи, радуется жизни и в ус не дует, как говорится, а опухоль где-то глубоко внутри уже зародилась и растёт. Так что это они загнули насчёт смерти из-за травли. Подумал я и не стал им ничего говорить, возражать. Это сейчас модно - разоблачения и всё такое.
Ещё экскурсовод говорила, что Пастернак в самом раннем детстве видел Льва Толстого - уже глубоким стариком. Застал, так сказать, на краю памяти. Дескать, семья московских художников - круг общения с творческой интеллигенцией и всё такое, все там у них бывали, даже сам Толстой. Тут я не выдержал и вылез с поправкой - мол, какое же это, позвольте, раннее детство? Если Борис Леонидович умер в шестидесятом году ровно в семьдесят лет, то родился он, соответственно, в девяностом! А Толстой умер в десятом. Так что Пастернак мог лицезреть Толстого в его в глубокой старости и в двадцать лет - это уже совсем не детство! А экскурсовод так вдруг запнулась удивлённо - она, видать, на автомате всё это повторяет уже из года в год. Ну, Толстой потом у них в Москве не бывал, наверное - жил себе в Ясной Поляне и никуда не выезжал. Поэтому Пастернак после детства его и не видел! - нашлась она. А я ей тут говорю, что ладно, может быть и так, но тогда какая же это глубокая старость? Если Пастернак видел Толстого в раннем детстве, то Толстому тогда было только едва за шестьдесят! Это совсем ещё не старость, тем паче не глубокая! А экскурсовод тут ещё больше удивилась и говорит мне - неужели только шестьдесят? Дескать, не может быть! А я ей отвечаю - всё точно: Толстой жил с двадцать восьмого по десятый год!
А она и тут нашлась - мол, борода у него была большая белая, вот мальчик и решил, что перед ним глубокий старик и так это и запомнил! Ха-ха. Ну, да ладно. Тут я уже остановился и не стал ей возражать, что борода у Толстого стала совсем седой уже позже. А то подумает - настырный какой посетитель попался..

Были мы с Олей ещё в музее Чуковского. Несчастный был человек Корней Иванович - троих своих детей похоронил. Из четырёх. Только Лидия одна осталась. Мурочка, дочка, умерла ещё маленькая, потом один сын погиб на войне, и ещё другой сын - Николай - тоже умер. Умер уже пожилым человеком, но отец ещё был тогда жив. Я там, когда это рассказывали, сказал - Николай Чуковский! Это же такой замечательный прозаик! А на меня служительница музея посмотрела с удивлением - Вы что же, говорит, неужели знаете Николая Чуковского? Дескать, мало кто знает. Ну, как же, говорю, - Домик на реке! Это же замечательная повесть! А она мне отвечает, что, мол, из Вашего поколения очень мало кто читал Николая Чуковского - мол, его книжки читало другое поколение, старше Вас. И тут я вспомнил, что, действительно, "Домик на реке" - это была в моём детстве старая книжка, ещё мамина, из маминого детства. Такая вся потрёпанная и с пожелтевшими страницами.
А на лестнице в музее висит такой замечательный шарж на Чуковского-отца - как рядом с ним стоят его герои, все эти человечки, которых он напридумывал.
- А это кто же так Корнея Ивановича нарисовал? - спрашиваю.
- Это - Ротов, был такой художник, отвечает мне служительница музея.
- Константин Ротов?! Сам Константин Ротов! - говорю.
- А Вы знаете Ротова? Надо же! Впервые вижу человека, который слышал о Ротове! - удивилась эта сотрудница снова.
Но как же можно не знать это славное имя? Ротов с детства был моим любимым карикатуристом. Я думаю, что это, вообще, самый выдающийся советский карикатурист. При всём моём уважении к Ефимову. И к Абрамову. О Кукрыниксах и говорить нечего - я их никогда особенно не любил. Ротов же - настоящий классик. Вот у кого надо учиться искусству карикатуры.
Это я тогда, в октябре, устроил маленький праздник - себе и Оле. Поездку в Переделкино.
Такая милая, чудная женщина, красивая - просто на редкость. Душевная, добрая, славная. Казалось бы, чего ещё искать. Жалко, но она не хочет - что можно сделать? Не хочет и всё, боится. Можно понять, и давить нельзя. Сам потом будешь кругом виноват. Да, на одиннадцать лет старше Терентия. Хотя всё у неё нормально и организм вполне молодой и здоровый. В чём Терентий имел возможность лично убедиться, даже два раза подряд - так совпало, что встретились ровно через четыре недели.
А потом, после октября - снова была только работа. Оля после Переделкина была у меня лишь один раз. Даже позвать её сейчас некогда. Доползаю до выходных - язык на плечо, ни до чего. Ни времени, ни сил нет. Бешеный ритм жизни.
Правда, по выходным я приезжаю на работу не рано, после полудня. Радость в жизни - выспаться без будильника. И ещё всякие мелкие дела в моей одинокой квартире - хочется, чтобы всё сверкало и блестело. То плиту помыть, то пол подмести, то погладить, то ещё чего-то. Текучка, одним словом.
А вот если прийти ко мне в гости, то не подумаешь, что одинокий холостяк здесь живёт - так всё чисто, убрано, любо-дорого смотреть!
А сегодня я перед работой пошёл в гараж. Консервировать на зиму любимую машину. Тогда в ноябре я просто поставил её на ночь глядя, а надо законсервировать по-хорошему, по науке - всё как в старой книжке, лежащей у меня в бардачке. По пунктам: вылить воду из бачка стеклоомывателя (замёрзла, не уследил, пришлось горячую лить и ждать, пока лёд растает), обработать хромированные части консервантом (натёр до блеска), прогреть мотор, подогреть масло, отвернуть свечи, вылить туда горячее масло, потом ручкой провернуть пятнадцать раз (ох, уж эта ручка, крутится с трудом, да и номер надо снимать). И так далее.
Мне на Стихах эта больная хамоватая Надя вдруг снова написала - мол, надо бы Вам машину новую подарить! Чтобы Вы на мир другими глазами посмотрели! То ли издевается как обычно, то ли искренно пишет - не поймёшь.
Какая глупость. Да у меня же есть машина! И дарить ничего не надо. Такая прекрасная машина! Блестит как новая! Заводится с полоборота! Летит как молодая лошадка! Не все, к сожалению, понимают, какая замечательная у Терентия машина.
Сделал я сегодня всё по правилам, по книжке. И смоченную маслом тряпку на выхлопную трубу привязал, и всё прочее. Отдыхай, моя хорошая. Спи до весны, до апреля. До того радостного дня, когдя я открою настежь ворота, а там - весна и птицы поют! И снова замкнётся ежегодный круг, и будет всё как и должно быть.
Никого нет и времени теперь нет - надо срочно сдать в печать эти две статьи. Даже три. Вчера вдруг неожиданно позвонила Зара-художница. Хочет приехать в гости. Интересно, а просто как мужчина я ей нужен или нет? Она даже не знает, что я начал новую жизнь.
А потом я сегодня приехал на работу - уже к вечеру, позвонил родителям и впервые за долгое время сильно на них обиделся. На обоих сразу. Сказал им было, что в гараже машину законсервировал, так они вдруг закипели оба и набросились на меня так горячо в два голоса - дескать, это у меня психическое нездоровье! Дескать, я трачу время на ерунду, а мою любимую машину якобы давно пора выбрасывать и менять! Мол, это у меня болезненная страсть к старью!
Так я обиделся на них. Думал, похвалят - и на тебе. Я же их вожу с весны до осени.
В следующем году, может быть, куплю себе, наконец, современную иномарку. Но думаю, что ездить буду всё равно на этой, на старой - привык я к ней очень. Прикипел сердцем. Вот какая замечательная машина у Терентия:


18:38 

Иосиф Бродский и Нобелевская премия.

Бешеный темп, круговерть дел перед праздниками. Кручусь как белка в колесе. Единственное помимо работы - вырвался в среду вечером на литературный вечер в "Юность". Шла речь о Бродском, Анненский рассказывал свою давнюю уже статью о знаменитом Нобелевском лауреате.
Многое я знал, конечно, но не всё. Сейчас расскажу.
Конечно, что говорить - большой мастер. Дар от Бога и всё такое. Определённая веха в отечественной словесности. Многие строчки и строфы вошли в язык, в золотой фонд. Однако мифы, мифы - куда от них деться. Слишком много мифов. Якобы - жертва режима (какого ещё режима? Сталинской диктатуры ведь не было уже давно. Да полноте, какие там могли быть жертвы при Леониде Ильиче!). Дескать - гоним был, преследовали его, сослали. Особенно еврейские околоинтеллигентские круги любят об этом кричать.
Так вот - Иосиф Бродский был по тогдашним советским законам обыкновенным тунеядцем, нигде не работал. Почему не работал? Почему даже школу не закончил? Не знаю ровным счётом. То есть где-то он вначале работал понедолгу - то ли в экспедициях каких-то геологических, то ли кочегаром. По-видимому, по нескольку месяцев там-сям. В то время (я ещё помню немножко) это называлось - летун. Ну, летун так летун. Слава Богу, сталинская деспотия с крепостным правом и невозможностью по своей воле сменить место работы к тому времени уже закончилась. Летай, в конце концов - мир посмотри, поищи себя.
Однако почему же потом он и вовсе перестал работать? Непонятно. Можно было ведь и халявное место найти - почту разнеси с утра по подъездам, а дальше ничего не делай. Углубляйся себе, летай на крыльях, пиши. Или - вахтёром где-нибудь, сторожем на каком-нибудь складе по ночам, да мало ли что ещё. Это творческому процессу ничуть не помешало бы. Трудно судить о человеке, о котором знаешь очень мало, чужая душа - потёмки. Но вот что очевидно - был определённый общественный порядок. Никто бы не схватил бы тебя под локотки - и сразу в суд. Сперва - участковый, беседа, предупреждение. Где работаете, товарищ? Почему нигде? Дескать, работу ищу. Ищите быстрее! - ну и в том же роде. Потом, спустя полгода или год - новое предупреждение. Второе или третье предупреждение, повестка, вызовы для новой беседы, и так далее. Надо было очень постараться, чтобы довести дело до суда.
Пишут, что книжку трудовую у него вроде бы отобрали - так это ведь, верно, уже перед самым судом. А до этого - сколько месяцев или лет нигде, ни в одном месте? Почему? Наверняка же он прекрасно знал законы - не в лесу же Иосиф Александрович родился, в конце концов.
Здесь я сделаю отступление. Далеко не всё, что было в Советском Союзе той поры, было разумно. Та же статья о тунеядстве - слава Богу, канула в прошлое. Почему бы человеку посреди жизненного пути не отдохнуть? Даже если здоров и справки от врача нет? Если накопил уже денег, наработался. Осмотреться, отдышаться, остановиться на время? Может быть, мир поглядеть? Это - непреложное право человека: право на отдых. Отдохнёт - и снова потом впряжётся в какое-нибудь общественно полезное дело. Нет, не была наша система самой гуманной и самой свободной в мире - отнюдь не была. Отдых, пусть временный - это и есть свобода. И этой грани свободы в СССР, увы, не было.
Есть ещё один аспект в этой пресловутой статье о тунеядстве, о котором редко теперь говорят и вспоминают. Это был один из самых ярких и очевидных примеров половой дискриминации в СССР, полового расизма. Любая женщина - замужняя - могла с полным правом ровным счётом ничего не делать и плевать в потолок - хоть всю жизнь. И никакая статья о тунеядстве женщинам не грозила - они, дескать, домохозяйки. А понятия мужчина-домохозяин в нашем уголовном праве, естественно, не было. А что она там делает дома, эта домохозяйка, или не делает ничего - поди проверь. Никого не касается. Может быть, там муж у неё всё по дому делает в своё нерабочее время - и готовит, и убирается, и посуду моет, а домохозяйка эта, возможно, на диване лежит и только книжки читает - в разных семьях бывает по-разному. Однако это непреложный факт нашей недавней истории - женщине для освобождения от ответственности за тунеядство достаточно было иметь в паспорте всего лишь штамп о браке - и больше ничего. Не надо было ни матерью быть, ни родителей-инвалидов на попечении содержать, ничего больше. А штамп в паспорте - сами понимаете что это такое, можно запросто и фиктивный брак оформить. И дело с концом. Странно, почему система совершенно наглой, открытой и узаконенной половой дискриминации продержалась в нашей отдельно взятой стране столь долго. Хотя чему же тут удивляться: на противоположном конце Земного шара ещё одно государство - ЮАР - практиковало в те же самые десятилетия дискриминацию по признаку цвета кожи. Половой ли расизм, расовый - суть одна и та же.
Однако законы своей страны, конечно, надо соблюдать - плохие они или хорошие. И в этом смысле Бродский ничем не отличался от многих тысяч своих соотечественников, нигде не работавших - или, попросту, тунеядцев. Никакого гонения лично на Бродского не было. И никакой политической подоплёки не было тоже. Да Бродский и не лез никогда в политику, и диссидентом вовсе не был. Он был простым тунеядцем - и только. Сослали его в какую-то деревню в Архангельскую область, и проработал он там без малого полтора года в каком-то то ли совхозе, то ли колхозе. Кстати, деревня эта самая и сельская жизнь Бродскому очень понравились, и работал он там вроде бы с удовольствием.
Ещё один миф - якобы Бродского выслали из страны. Вызвали в органы, вручили анкету на выезд в Израиль - дескать, давай быстрее пиши, а то самолёт уже готов! Вот это - ещё одна неправда.
Сам Бродский задолго до семьдесят второго года уже подавал заявление на отъезд из страны победившего социализма по еврейской линии, и заявление это где-то рассматривалось, может быть - тормозилось. А потом - вдруг решили дать ему быстрый ход, этому его давнему заявлению. И выпустить, раз сам хочет - вот и всё. Это не называется - выслали. Вот Солженицына - да, выслали. Лишили гражданства и насильно посадили в самолёт. А Бродский - совершенно иное дело. Этот сам хотел уехать и долгое время добивался отъезда. Предположение же о том - а вдруг в последний момент задумался и передумал, а уже подталкивали в спину? - выглядит не очень правдоподобным. Почему-то не верится.
Конечно, большой талант - спору нет. Но ореол Нобелевского лауреата слишком сильно действует на восприятие. Эдакая магия великой премии невольно завораживает. Должно пройти время, чтобы по достоинству оценить и взвесить - много времени должно пройти, очень много. Большое видится на расстоянии. Я там тоже выступил и постарался по-возможности аккуратно эту мысль донести. Да как эти премии вообще даются? Разве для кого-нибудь в самом деле секрет, что еврею из СССР получить звание Нобелевского лауреата было много легче, нежели русскому, беспартийному - легче, чем члену КПСС, а уж шансы человека, овеянного ореолом жертвы режима, борца там с чем-то - непонятно, правда, с чем именно, да и не суть важно, главное - борца, были тысячекратно выше, чем просто хорошего писателя. Да и не только писателя - и физика, и химика, и борца за мир - в любой нобелевской номинации. Как там престарелая Ахматова сказала после судебного процесса - мол, какую же громкую биографию делают нашему рыжему! Вот то-то и оно. Сама Анна Андреевна Нобелевской премии, естественно, не удостоилась. Да и кто удостоился? Ни один наш советский поэт. Мне Анненский тут возразил - мол, Пастернак! А я ему ответил - нет, Лев Александрович! Пастернак не как поэт получил. За прозу, причём прозу в художественном отношении явно слабую. Если бы не было этой скандальной политической истории с его романом - не видать бы ему Нобелевской премии, это совершенно очевидно. Даже несмотря на еврейское происхождение. Этого мало, для Нобелевской премии нужен ещё политический скандал. А потом, после - какая была замечательная плеяда авторов - ровесников Бродского! Евтушенко, Ахмадулина, Вознесенский, Рождественский - никто не стал. Интересную вещь сказал главный редактор Дударев - что Вознесенский подбирался, и уже вот-вот должны были ему дать, но тут - как на грех - он вдруг стал лауреатом Государственной премии СССР! И всё, двери Нобелевской премии для него закрылись наглухо. Потому что и в самом деле - какая могла быть Нобелевская премия, если поэт признан у себя в Советском Союзе?! Цинизм Нобелевского комитета общеизвестен. А списки претендентов строго проверяются ответственными старшими товарищами из спецслужб США - тоже общеизвестно. Вот так, а вы ещё говорите - Нобелевская премия.
Вот что интересно и чего я прежде не знал. Валерий Фёдорович сказал в среду, что своими глазами видел гранки вёрстки подборки Бродского в журнал "Юность" - Натан Злотников их ему показывал. Вёрстка была утверждена и уже готовилась в набор, как вдруг - сам Бродский её неожиданно изъял. Вытащил буквально из типографского станка. Дескать, какая-то строчка там у него где-то не та, он придумал как лучше - хотя сам прекрасно знал, что гранки готовы и переделать уже ничего нельзя. Забрал, чтобы не напечатали, чтобы не вышел номер журнала с его подборкой - потому что уже твёрдо решил уезжать и усиленно работал над своим образом для заграницы как непризнанного, гонимого, эдакой жертвы режима. А тут верхушка ЦК на встречах с писателями решила - мол, что там ваш Бродский? Действительно, большой талант? Так давайте его в "Юности" напечатаем, в Союз писателей примем, дачу в Переделктино дадим! И будет как все, как все люди! И вот - решение принято, и подборка идёт в печать. Но Бродский тут её спешно изымает, свою подборку, поелику уже знает - это ему повредит в будущем. Не надо ему признания на Родине, которое уже готово, выстрадано - на вот, бери!
Не надо ему публикации. Он хочет уехать жертвой.
Вот это Дударев рассказал о Бродском, и этого я прежде не знал.
И вот - появляется мысль: а не также ли было и с тунеядством в ранней молодости? Действительно ли он работать не хотел? Может быть, тот давний демонстративный и явный вызов обществу был тоже только началом в далеко намеченном и продуманном наперёд плане, первым шагом к заветной цели - к Нобелевской премии?

21:10 

Нет ни сил, ни времени долго здесь писать - работаю с утра до ночи каждый день. Без выходных уже давно. В субботу был на работе с полдесятого до десяти. В воскресенье были дела с утра дома, приехал позже, днём, но тоже до десяти. Надо срочно закончить эту статью про рекорды - успеть сдать до Нового года, кровь из носа. Да ещё вторая статья в голландский журнал застряла недописанная. Сегодня была Саша-аспирантка, в среду будут трое новых курсовиков, в четверг - предпоследняя лекция. Работать некогда. Ещё все эти письма в департаменты, попытки найти заказчиков наших данных. Сегодня ездил туда с утра, потом Саша, потом отвёз в Фонд годовой отчёт, потом снова вернулся на работу, снова Саша. Ничего кроме работы в моей жизни больше нет.
Стараюсь изо всех сил ускориться по всем направлениям и учеников своих стараюсь ускорить. Правильно Киртцель говорил: время - бегущий конь.

11:17 

Ньютон и Гук. Портреты Гука.

Прочёл я тут книгу покойного академика Арнольда о великих умах прошлого, и впечатление осталось тягостное. Сильно меня расстроила эта книжка. Конечно, некоторые общие сведения из истории науки известны каждому учёному, но подробностей я раньше не знал.
Ньютон! Великий Ньютон! Всю мою жизнь это славное имя вызывало восторг и благоговение. Даже нечто вроде священного трепета. Со школьных лет, с самых первых учебников физики, когда впервые охватило радостное изумление: как, и это - Ньютон? И здесь - тоже Ньютон?! И это, и это! Всюду - Ньютон! Три закона механики, закон всемирного тяготения, корпускулярная теория света, разложение света в спектр, основы математического анализа, бином, да куда ни ткнись - повсюду! Правда, в анализе там ещё какой-то Лейбниц малоизвестный затесался на пару вместе с моим кумиром и теперь стоит с ним в одном ряду, ну да ладно. А всё остальное - один Ньютон, безо всяких Лейбницев! Да как только можно было столько успеть, пусть даже за очень долгую жизнь? Что за гений, светлый гений! Солнце! Учёный-Солнце! Первый из первых! Самый-самый великий, гениальный! Светоч во мраке! Чистый юноша до глубокой старости, никогда не знавший ни женщин, ни простых земных радостей, ничего иного, всего себя без остатка отдавший науке.
На портреты его старинные я глядел с обожанием и благоговением, как на земное божество. А потом, помню, во время симпозиума в Кембридже в четвёртом году, нам показывали на экскурсии тот самый колледж, где работал великий гений. И даже вроде как яблоню - если и не ту самую, то место, где она росла.
И вот - книга Арнольда. Во-первых, оказывается, настоящей наукой Ньютон занимался лишь несколько лет. А большую часть своей жизни посвятил алхимии, упорно пытаясь получить золото и проводя для этой цели бесчисленное множество химических опытов. Где-то, в каком-то своём лаборатором дневнике Ньютон написал буквально следующее: "Вонь ужасная! Видимо, я близок к цели!" :)
Ну, да ладно. Причуды гения. Своеобразный курьёз истории, не более.
За сим - во что.
Сложные отношения Ньютона с Гуком. Гук - почти не признан. За свою жизнь Гук совершил около пятисот (!) открытий. А имя его закрепилось только за одним - законом Гука. Деформация пропорциональна приложенной силе. Всё остальное, открытое Гуком, носит имена совершенно других людей. Это Гук впервые открыл клетку в тканях растений и животных, первый обнаружил клеточное строение всего живого. Это Гук открыл мужские сперматозоиды и женскую яйцеклетку. Это Гук открыл красное пятно на Юпитере. Это Гук первый понял, что высота звука зависит от частоты звуковой волны. Это Гук открыл закон Бойля-Мариотта. Причём это открытие у него никто не крал, как это ни странно. Бойль отнюдь не был плагиатором. Он просто первый опубликовал это открытие, причём честно указал в своём манускрипте, что открытие сделано именно Гуком. Но, тем не менее, в обиход вошло - закон Бойля. По автору первой публикации. И так далее, примерам - несть числа.
И вот - после долгой размолвки (кто-то третий специально их ссорил) Гук пишет Ньютону примирительное письмо. Ньютон отвечает, завязывается переписка двух гениев. И Гук предлагает Ньютону поразмышлять над законом тяготения и проверить этот закон. Я думаю, пишет Ньютону Гук, что сила должна быть обратно пропорциональна квадрату расстояния! И вот - Ньютон объявляет о своём очередном открытии. Разражается громкий и безобразный скандал. Общие друзья требуют от Ньютона сослаться на Гука, Ньютон возражает - почему, дескать, я всю славу должен отдавать ему?!
Воспроизвожу здесь труд Арнольда недословно, по памяти, но очень близко к тексту. Где-то мимоходом Ньютон нехотя всё-таки ссылается на Гука, уступая уговорам. Но всем говорит, что сам придумал эту формулу ещё до Гука, просто нигде её не публиковал и никому о ней прежде не рассказывал. В общем, история печальная и некрасивая.
Дальше Арнольд пишет о безобразном споре между Ньютоном и Лейбницем по поводу основ анализа - кто первый? Споре, переросшем во всеевропейский скандал, в который оказались втянутыми и многочисленные ученики обоих - и Бернулли, и все прочие, и большая часть европейского научного мира. Вникать в подробности вслед за Арнольдом, читать об этом - грустно и печально.
Но самое главное было в конце книги. То, что меня добило совершенно. Сразу после смерти Гука в 1703 году Ньютон, наконец, становится во главе Королевского общества. И одним из самых первых своих указов на новом посту солнечный гений повелевает разгромить мастерскую Гука, уничтожить все приборы и научные записи Гука и УНИЧТОЖИТЬ ВСЕ ПОРТРЕТЫ ГУКА. Согласно распоряжению Ньютона, все портреты Гука были сожжены и не осталось ни одного. Нигде. В результате Английская Академия наук имеет портреты всех своих членов за всю свою историю, кроме лишь одного Гука. Так великий экспериментатор остался без своего образа для потомков. Никто не знает, как именно он выглядел. А если вы где-нибудь увидите якобы портрет Гука, то знайте, что изображение это - ненастоящее, а всего лишь реконструкция по описаниям современников. Настоящие же портреты были уничтожены великим лучезарным Ньютоном.
И так меня это убило совершенно, эта история науки - словно обухом по голове ударили. Такое тягостное теперь чувство..

15:57 

Новые пластинки.

У Терентия - неожиданная радость: новые пластинки! Целая гора новых пластинок! Точнее, не гора, а старинный чемоданчик - специальный для пластинок, с прорезями и шторками. :) Конечно, пластинки эти новые - только для самого Терентия. А так они не очень новые. Ногинский завод, Наркоммаш СССР - сами понимаете, когда это было. Исполняет ансамбль НКВД. Конечно, это - тридцатые годы, после войны Ногинского завода уже не существовало. Есть там ещё пластинки и Апрелевского завода. Апрелевский, в отличие от Ногинского, продержался до конца, до самого заката эры грамзаписи в середине девяностых. Но на этих тяжёлых и блестящих чёрных дисках из настоящего шеллака - особая надпись: "Апрелевский завод памяти 1905 года". А так он назывался на дисках только до войны - уж кто-кто, а Терентий это хорошо знает.
Это я вчера днём шёл к остановке сто тридцатого автобуса из своей холостяцкой квартиры и, уже рядом с магазином, вдруг увидел у помойки две потрёпанные фигуры - мужчину и женщину. Мужчина сидел на корточках рядом с раскрытым кожаным чемоданчиком и внимательно разглядывал старинные чёрные диски. Терентий застыл как заворожённый. Надо сказать, что слабость к старинным пластинкам у Терентия с раннего детства. Помню, как совсем маленьким мальчиком я по неосторожности разбил старые пластинки родителей отца - довоенные, ещё с их родной Украины. Пятого марта семьдесят четвёртого этого случилось - даже смешно, как такая пустяшная дата врезалась в память. :) Я тогда так горько рыдал, что родители никак не могли меня утешить. :) Вот с тех пор и появился у Терентия этот пунктик - на старые пластинки он неровно дышит.
У меня даже, помнится, стишок был на эту тему:

Когда одинокая осень
И нет ничего впереди -
Пластинку на семьдесят восемь
Какую-нибудь заведи!

Ну, так вот. Терентий, естественно, тут же забыл про свой автобус и подошёл к этим людям. Сперва я подумал было, что они - обычные бомжи. Но их неподдельный восторг и реплики по поводу Шаляпина и Карузо выдавали в обоих специалистов в музыке. Слева ещё лежала стопка современных пластинок, на тридцать три: большой набор Шаляпина в коробке, Ростовские звоны, гибкий миньончик Обуховой. Это всё у нас с родителями было в прошлой жизни, в прежнее мирное время - и звоны Ростовские, и Обухова вот эта самая. Я даже точно знаю, что там - три песни: с одной стороны - "Ночи безумные", а с другой - "Дремлют плакучие ивы" и "Слушайте если хотите". А раз было - то и есть, никуда не делось. Потому что эти диски на тридцать три оборота в минуту, выпускавшиеся в семидесятые годы, уже не бились и, следовательно, получили при своём рождении пропуск в бессмертие. Где-то лежат.
Меня-то заворожил именно чемоданчик. Только вот досада - этот плохо одетый меломан подошёл к нему раньше меня. После многочисленных восклицаний по поводу интересной находки он вдруг сказал с сожалением - дескать, жалко, было бы на чём послушать!
И тут меня зародилась робкая надежда.
- А что же, товарищ, неужели у Вас патефона дома нет? - спросил я его.
- Да нет, откуда!
Надо же - как люди тяжело живут. Даже патефона у них дома нет! :)
И тут я ему предложил - дескать, Вы тогда берите вон те, что слева, на 33, а я возьму эти, на 78. Раз у Вас патефона всё равно нет!
Меломан охотно согласился. И вот - я уже осторожно несу по скользкому льду к остановке чемоданчик с волшебными дисками. Надо же - такую ценность взяли и выбросили! Добро бы хоть битые были - так нет же, все целые, до единой! И даже почти без царапин на чёрной матовой поверхности. Не иначе кто-нибудь умер без детей, без наследников - вот и вынесли на помойку всё что было, не разобравшись. Спасибо хоть - аккуратно поставили чемоданчик, не шмякнули оземь.
И вот - придя вчера на работу, Терентий достал из угла между столом и стеной запылившийся патефон из мастерской, доставшийся Терентию после ухода на пенсию нашего мастера Анатолия Васильевича, и завёл его. Стал слушать новые диски.

Это - моё бюро на работе вчера днём. Бюро у меня - просто замечательное! Шторка сверху закрывается. Сколько раз мне предлагали поменять это бюро на современный, стандартный и унылый стол - но Терентий на это ни за что не согласится.
И вот, вместо обычной музыки на компьютере из своей странички на сайте Вконтактеру, Терентий вчера слушал патефон. Патефон просто замечательный. Только слишком громко орёт, и звук никак не убавишь. Уж на что я люблю когда громко, но это - громко даже для меня.
Ничто не угрожает размеренному и привычному порядку вещей в этом мире. Терентий по-прежнему работает там, где и работал всю жизнь. Патефон полностью исправен. А даже и случись с ним что - не с Терентием, конечно, а с патефоном, - то у Николая Ивановича на папиной работе лежит в шкафу аккуратно спелёнутый целлофаном и хорошо смазанный совершенно новый механизм для патефона - на всякий случай. Вдруг понадобится. Коварное время подбиралось только с одной стороны - заканчивался запас иголок. Но одна добрая душа с этого сайта, из Дневников и тут выручила Терентия - прислала ему в подарок целую уйму патефонных иголок - теперь их хватит ещё лет на десять. :) А там - видно будет. Ещё где-нибудь найдём, раздобудем.
.................
Вот ещё новости: вчера вечером, уже часов где-то в одиннадцать, я закончил и подписал годовой отчёт по своему гранту - ура! Даже на четыре дня раньше последнего срока. Такая расторопность для Терентия не совсем типична. По выходным я обычно - у себя один. В понедельник приезжаю к родителям. Во вторник - снова к себе. По средам - снова к родителям, потому что в четверг лекции, а все материалы там. В среднем половину времени - с родителями, половину - сам с собой. Даже, может быть, шестьдесят на сорок.
Ухожу с работы обычно поздно - часов в двенадцать. Дальше уже опасно - можно не доехать. Это летом с машиной хорошо - хоть до часу, хоть до двух работай, сам себе хозяин. А зимой сидишь уже с оглядкой на часы - не опоздать бы.
Позавчера вечером, точнее уже вчера, вышел было с работы и пошёл к остановке, как вдруг увидел лежащую на снегу фигуру. Лежит человек и кровь на снегу. Слава Богу, ничего страшного - просто поранился. Упал, наверное, и расшибся. Сгрёб я его, поднял и дотащил волоком до Оранжерейного корпуса. Стал стучать - мол, откройте! Надо вызвать ноль два или ноль три. А вахтёр какой-то непонятливый попался, долго отпирать не хотел. Я ему - мол, работаю прямо напротив вас! Домой пошёл, а тут - человек лежит! А он мне - дескать, тащите туда к себе! У вас же там свой наблюдатель есть! А я ему - мол, там женщина, что с неё взять. Испугается и всё. Вы, говорю, вызовите милицию или скорую помощь! Пусть хоть в вытрезвитель его заберут, что ли. А мужик этот, который лежал, начал что-то лепетать - мол, да-да, в вытрезвитель, давайте в вытрезвитель. А я этому охраннику говорю - дескать, не лето ведь! Замёрзнет он там до смерти, чего доброго. Ежели бы лето - другое дело было бы, пусть бы себе лежал. А охранник никак понять не мог, куда звонить, путался. Что такое ноль два? - говорит. Может, лучше ноль один позвонить? Глупый какой. Тоже мне охранник. Я ему отвечаю - мол, ноль один не надо, это пожарники. А он всё просил меня не уходить, пока он не дозвонится, а сам всё долго путался с телефоном.
Но ничего - всё равно я успел на автобус, доехал. Слава Богу, транспорт у нас в столице работает просто замечательно.

15:07 

Об академике Синицыне.

Вот ещё интересный персонаж моих историй - знаменитый академик Синицын, крупный специалист по другим планетам. И близкий друг старухи Селивёрстовой - друг ещё с молодости.
В позапрошлый четверг он слышал мой доклад - пожалуй, впервые.
В институте их я выступал и раньше - и Синицын тоже присутствовал на тех семинарах. Но как только я шёл к трибуне, массивная фигура Синицына подымалась из кресла, и академик грузно, своей тяжёлой походкой направлялся к выходу. И закрывал дверь как раз перед началом моего доклада. Разумеется, эта была чистая случайность. Слушая множество докладов один за другим, как раз перед началом моего Синицын вдруг вспоминал о каких-то своих срочных делах и внезапно покидал зал заседаний.
Вот, кстати, и он сам - собственной персоной. Это я тогда, в четверг, нарисовал в своём блокноте его портрет - Синицын сидел как раз передо мною, чуть впереди и справа.

По-моему, получилось очень похоже.

Знаю я его уже двадцать лет. Тогда, в начале девяностых, я приезжал к Селивёрстовой ещё молодым и зелёным мальчиком, восторженным и сверх меры увлечённым аспирантом. Работа, работа - днями и ночами, зимой и летом, без отпусков. Так впустую прошла моя молодость. Приезжал я к ней с целой охапкой новых расчётов и графиков. И вот - сижу как-то я в их лаборатории, что-то дописываю, очередной отчёт, и вдруг слышу зычный, громкий голос Селивёрстовой: А ну, встать живо! Академик вошёл! Я вскакиваю второпях и оглядываюсь - на пороге крупная фигура Синицына в его массивных, тяжёлых очках.
Так я увидел его впервые. Потом долгое время я Синицына не встречал. В памяти остался только оглушительный крик Маргариты Исааковны с ругательствами, когда оказалось, что я вдруг выхожу на защиту раньше её любимого аспиранта Рабиновича - крик, на который сбежались сотрудники других лабораторий на их этаже, и их испуганные недоумевающие лица виднелись в дверном проёме. И - прочь, скорее прочь из этого института, из этого угрюмого серого здания. Сыпал снег и впервые в жизни болело сердце.
А после, спустя несколько лет - снова встречи на симпозиумах, семинарах, конференциях. Здравствуйте, Георгий Сергеевич! Завидев меня, Синицын часто суровел и мрачнел лицом. Но не всегда. Иногда он сам подходил ко мне в курилке в перерывах между заседаниями и вдруг спрашивал с улыбкой своим низким и немного скрипучим голосом: Терентий Александрович! Не угостите ли старика сигареткой? Я, конечно, протягивал ему свою открытую пачку, и Синицын с удовольствием затягивался. Не то чтобы он был заядлый курильщик - нет, но иногда покуривает. Балуется.
Так шли годы, и великий Синицын неизменно и незримо присутствовал где-то рядом.
Помню, как тогда, в Гренобле, я разговорился с сперзвездою первой величины в нашей науке - лауреатом Нобелевской премии Крутценом. Он там читал нам какие-то лекции.
Узнав, что я из России, улыбчивый голландец сразу спросил - знаю ли я Синицына? Знаю, конечно! - ответил я. А знаю ли я профессора Сосновского? - спросил голландец. Знаю, знаю обоих! - обрадовался Терентий. Вот, собственно, и всё, что Крутцен помнил о российской науке.
Потом был первый год. Или уже второй, точно не помню. Открывалась эта наша совместная станция, и Синицын приехал к нам в гости. Они вместе с нашим деканом Хазимовым ходили по разным кабинетам - что-то вроде экскурсии. А мы, все сотрудники обсерватории, приготовились заранее к визиту высоких гостей. Каждый готовился показать на компьютере свои самые интересные результаты. Я тоже насобирал интересных картинок, разных графиков и ждал. На моём старом компьютере были открыты наготове сразу десять или пятнадцать приложений - чтобы не искать потом их в спешке и не задерживать гостей. Потому что подойти к каждому сотруднику они могли только на несколько минут. И вот, гости ходят по разным комнатам и по площадке, смотрят разные приборы и результаты, наши сотрудницы им всё показывают, а я терпеливо жду в своей комнате. Наконец, экскурсия эта подошла к концу. Синицын с Хазимовым стоят уже у дверей, прощаясь с нашим покойным теперь Сайкиным, а дверь в нашу комнату открыта. И вот, я говорю - мол, Георгий Сергеевич! Вот ещё наш локатор! Посмотрите, очень интересно!
Нет - отвечает Синицын, стоя в трёх метрах от моего компьютера. Я как-то даже не понял сразу и стал его звать:
- Да нет, посмотрите, Георгий Сергеевич! Правда интересно! Тут такие случаи разные, при разных явлениях! Вот тут - смотрите - вот они!
- Да нет, это неинтересно - отвечает академик.
- Да Вы же не видели! Да я быстро покажу!
- А чего там смотреть - это всюду одно и то же, на всех таких локаторах - ответил Синицын.
Так меня это тогда удивило и расстроило - то есть то, что он не подошёл. У всех смотрел, у всех остальных, а ко мне не подошёл. Сайкин меня потом, помнится, утешал.
Ну, а вскоре после этого открылась наша новая совместная станция, и Синицын приехал к нам снова. Ждали нашего знаменитого, венценосного ректора Огородничего - члена президиума академии наук, и прочая, и прочая. И мы все приготовили плакаты на больших листах ватмана, чтобы показать наши результаты ректору и Синицыну вместе с ним. И вот - Синицын приехал первым. Ректора всё не было, и мы решили порепетировать - начать рассказывать всё Синицыну. Чтобы потом уже лучше повторить им обоим.
И вот - плакаты развешаны в один большой ряд вдоль всего коридора, у каждого свой, и каждый по очереди показывает свои графики, а Синицын слушает. Потом вдруг решили, что времени будет мало, и что, дескать, пусть Синицын сам всё расскажет ректору по нашим плакатам - он же уже всё слышал. Ну, пусть так.
И вот - приехал ректор со своей большой свитой и пошёл смотреть новую совместную станцию. И мы все тоже пошли вместе с ним. И Синицын, и Хазимов, и покойный шеф, и Сосновский, и Сайкин, и мы все. Настроение было такое приподнятое - потому что весна, и дервья в цвету, и станция новая открылась с такими уникальными данными, ну и всё такое. И вот - ректор всё посмотрел и, наконец, подошёл к нашим плакатам. Ректор спешит, поглядывает на часы, ему некогда. И вот - Синицын начинает свой рассказ, медленно переходя от одного плаката к другому. А там - все наши результаты. И Наташин плакат с её ультрафиолетом, и Иринин с её кислотностью, и всё-всё. Синицын внушительно так говорит, водя указкой по графикам, а ректор и все остальные слушают, став полукругом. Вот уже скоро и мой плакат, всё ближе, ближе, - вот! Как в замедленной съёмке: Синицын заканчивает рассказ о плакате, висящем слева от моего, потом вдруг молча проходит мимо моих данных, не говоря ни единого слова, и переходит к плакату справа. Он рассказал обо всех и показал нашему ректору Огородничему все плакаты всех наших сотрудниц, кроме только одного моего. Это было так неожиданно, что даже дыхание перехватило. Постойте, да я же тоже готовился! И Синицын ведь тоже меня слышал всего час назад, на репетиции! Но нет - прошедшего не вернуть, и день тот вновь и вновь прокручивается в памяти как на проекторе со старой киноплёнкой: вот академик Синицын медленно идёт с указкой вдоль ряда плакатов, развешанных в коридоре перед входом, вот он приближается к моему плакату и.. Стоп! Проходит мимо. А ну-ка, перемотайте плёнку назад! Да так просто не могло быть на самом деле! Увы, всё так и было - на мой плакат, видимо, не хватило времени. Всякое бывает.
Разумеется, он - близкий друг Селивёрстовой. Они знают друг друга лет пятьдесят, если не больше. Можно только представить себе, что он обо мне слышал за столько лет. А что можно было ему объяснить и как? Между знаменитым академиком и простым молодым ассистентом - пропасть. Тем более - разные организации. Стучи - не достучишься.
Вот ещё интересная деталь: вместе с моей мамой на кафедре работала дочка академика Синицына. Ассистентом или старшим преподавателм - точно не знаю. Собственно говоря, она и сейчас там работает, но теперь где-то далеко, в каком-то другом помещении. А в те годы они сидели вместе с мамой в одной комнате. Мама моя никогда ей ничего не рассказывала, разумеется, никаких подробностей о моей жизни. Как-то раз только разговор у них зашёл - мол, кто сын, где работает, в каком направлении? И тогда мама сказала ей, где, собственно, я работаю и чем именно занимаюсь. Так это же тема Марго! - восклилкнула Маша Синицына. Марго - такая милая женщина! Она же к нам всегда в гости приезжает - и домой, и на дачу! Она такая любезная со всеми нами, со всей нашей семьёй! Надо же - как тесен мир! Я обязательно спрошу у неё про твоего Терентия!
Ну и что, спросит читатель? Действительно, интересно - какие бывают в жизни пересечения! Ну и что там твоя Маша, что говорит? - спрашивал я потом свою маму. Да ничего не говорит - отвечала мама. Маша Синицына после того разговора почти перестала с моей мамой разговаривать - стала только здороваться холодно, сквозь зубы, смотря куда-то мимо мамы в сторону. А до этого была такая приветливая, улыбчивая, разговорчивая. Действительно, странно - удивится читатель. С чего бы это вдруг такая перемена? Просто у этой Маши, должно быть, зубы тогда заболели. Или голова. А мы с моей мамой тут вовсе не при чём - простое совпадение.
Ещё одно неожиданное совпадение. Внучка Синицына, дочка этой самой Маши, училась на нашем факультете. И как раз я вёл у неё летнюю практику по нашей специальности. Хорошая такая девушка, старательная. Я ей пятёрку за практику поставил - впрочем, как и всем прочим студентам, вся группа в тот год была очень хорошая. О том, что я знаю, кто её дедушка, я ей ничего, разумеется, не говорил. Мало ли на свете Синицыных. И только в последний день, расписываясь у неё в зачётке после слова "отлично", я сказал этой девочке как бы между прочим - мол, Георгию Сергеевичу привет передавайте! :)
Шли годы, шли долгие годы. Разумеется, все мои заявки на гранты, которые я с таким энтузиазмом писал каждый год после защиты кандидатской, не выигрывали. Выиграла только один раз заявка по другой теме, не связанной с темой диссертации. И я был руководителем гранта. Там просто разные отделы, и заявки в зависимости от кода и направления попадают в разные комиссии.
Мне тогда очень хотелось получить медаль. Золотую медаль Академии наук для молодых учёных. Пусть читатель простит мне такое честолюбие. Дело в том, что на кафедре нашей и Даша такую медаль получила, и ещё Витя потом. И мне тоже очень хотелось. Дело даже не в деньгах, какие к чёрту деньги, мы не за деньги работаем, а в том, что вот именно медаль дадут, и что президент Академии наук пожмёт тебе ручку на каком-нибудь торжественном собрании! Вот это должно было разом всё окупить - и не сложившуюся личную жизнь, и всегдашнее безденежье, и одиночество, и неприкаянность в этом новом непонятном мире. Конечно, Даша - молодец, большая труженица. И Витя - тоже молодец - и труженик, и способный. И оба они заслужили, и я за них обоих рад в душе. Но я же тоже очень старался! И статей у меня так много - и тогда тоже было много! Увы - этого недостаточно для признания. Потому что тот же Витя - ученик членкора Лыкова, и Лыков, конечно, Витю продвигал и выдвигал. А я - ничей не ученик, и никто за меня слово сказать не мог. И даже хуже того - на имени моём долгие годы лежала тень этой злобной старухи Селивёрстовой. А кто там будет разбираться? Селивёрстова с ним работала, Селивёрстова его знает! Селивёрстовой виднее - не зря же она говорит!
Как мне потом рассказывал наш новый заведующий Слащёв - с ним отношения в последние годы неожиданно стали тёплыми и даже доверительными - так вот, Слащёв мне как-то говорил: мол, Вы даже не представляете себе, Терентий, как много наших коллег со всей России Вас знают по Фонду! Да Вы - просто знаменитость, притча во языцех! Откуда же, говорю, меня могут знать? Я же ещё простой кандидат? А Селивёрстова, говорит, всегда о Вас говорила, распалялась - Вы даже предствить себе не можете, что она о Вас говорила на заседаниях! Да что же такое она обо мне говорила? - спрашиваю я Слащёва. Да Вам лучше и не знать, Терентий! - отвечал он мне с улыбкой.
Конечно, я ничего тогда не выиграл. И выиграть не мог. Надо сказать, что наивные молодые соискатели всегда очень тщательно работают над текстами своих заявок, приготовленных для подачи на различные научные конкурсы. Вылизывают их до блеска, переделывают бессчётное число раз, что-то добавляют. Читая свою заявку в сотый и в тысячный раз, учёный всегда старается представить себе вдумчивого и внимательного эксперта. Пытается мысленно предугадать его вопросы и сомнения по существу проделанной работы. Ха-ха! Как будто старуха Селивёрстова и в самом деле всерьёз раздумывала, читая мою заявку - какой ответ ей написать? Если она вообще проглядела её вскользь, пыхтя папиросой в углу своего акульего оскала. Вряд ли. Ответ экспенрта зачастую известен ему уже заранее и что ты там напишешь - совершенно неважно.
Первый раз я не выиграл, а потом был второй и уже последний раз - по возрасту. Возраст неумолимо приближался к верхнему барьеру участия в таких конкурсах. Как и прежде, я подготовил очень весомую, как мне казалось, заявку. Можно ещё было сопроводить её рекомендацией какого-нибудь члена Академии. И вот, набравшись решимости, я поехал в один из институтов по нашей специалности к самому членкору Лыкову. Он меня знал раньше, слышал мои доклады. И я подумал, что, быть может, Лыков согласится подписать рекомендацию на конкурс. Круглолицый и улыбчивый Лыков принял меня приветливо - да, Терентий Александрович, здравствуйте! Конечно же, я помню! Очень интересные у Вас результаты! Глаза Лыкова лучатся улыбкой под толстыми стёклами очков. Что, конкурс на медаль? Рекомендация? Улыбка вдруг сползает с лица Лыкова. Нет, Терентий Александрович, извините. Извините, не могу. Не могу я ссориться с Селивёрстовой! Вы уж не обессудьте.
Вот так. Конечно, Лыкова можно было понять: Селивёрстова в те годы распределяла деньги Фонда, заведовала там нашим отделом. Решала, чей проект достоин поддержки, а чей нет. Кому даст, а кому и не даст. Зачем же с нею ссориться? И надо ли объяснять, что значили эти деньги для учёных в полуголодные годы? Вот только странная вещь - а почему, собственно, простая просьба о рекомендации с моей стороны напрямую связалась в голове членкора с перспективой его неизбежной ссоры с Селивёрстовой? Я же, кажется, ничего ему о ней не говорил. Просто молодой Терентий подаёт заявку на проект для молодых учёных и просит написать краткую рекомендацию - так при чём тут вдруг Селивёрстова? Вот ведь какие странные парадоксы возникают порою в головах учёных! Получив отказ от Лыкова, я решился - была не была! - позвонить самому Синицыну. Попросить рекомендацию у него самого.
Позвонил, поздоровался, попросил. Слышу в трубке его характерный скрипучий бас:
- А Маргарита Исааковна на Вас жалуется!
- Жалуется?! На меня? То есть, почему же? Да мы же с ней, Георгий Сергеевич, давние соавторы - с Селивёрстовой! Многолетние! У нас же больше десяти общих статей!
- Нет, без согласия Селивёрстовой я дать рекомендацию не могу - это её тема. Всё равно ведь Ваша заявка придёт к нам в Институт! Как и в тот раз! Я просто дам её посмотреть Марго, и она составит отзыв! Сейчас она в отъезде, в командировке. Вот вернётся, и я у ней спрошу. Вот если Маргарита Исааковна одобрит - тогда другое дело. И этот характерный его смешок в конце: хе-хе!
Собственно, Синицын подтвердил то, о чём я смутно догадывался - а именно, что и прежняя моя заявка попала именно к ним с Селивёрстовой.
Как уже понял догадливый читатель, никакой медали Терентий не получил - ни тогда, ни потом. Как-то вскоре я увидел в коридоре Академии наук, после одного семинара, Синицына, шедшего бок о бок с членкором Лыковым. Я тогда подошёл и спросил его в лоб - мол, как Маргарита Исааковна, одобрила мою заявку? Синицын вдруг подобрался, посерьёзнел и пробасил мне в ответ: нет.
Хотя что задавать глупые вопросы? И так всё было ясно с самого начала.
Вот он, закмнутый круг, дорогой читатель.
А вскоре после этого конкурса наш замдекана, молодой членкор Добронравов попросил меня - мол, Терентий! Вы там часто бываете, в том институте! Не могли бы Вы отвезти с оказией пакет для Георгия Сергеевича? Пожалуйста! Срочно нужно какие-то документы ему передать!
Я, конечно, поехал. Захожу в их канцелярию, а директор института, Синицын, сам сидит за столом секретаря собственной персоной. А я тут с пакетом вхожу - дескать, здравствуйте, Георгий Сергеевич!
А Синицын помрачнел вдруг лицом и молчит. Губы поджал - и ни слова.
А я снова ему - Георгий Сергеевич, здравствуйте! Громко так говорю - у меня, вообще, голос громкий.
А Синицын снова молчит. Насупился так, брови свёл и не отвечает.
Я ему снова - Георгий Сергеевич! Это я - Терентий Александрович оттуда-то, с такой-то кафедры!
И вдруг он мне так раздражённо бросает:
- Да знаю я Вас! Знаю!!
- Я вот пакет привёз от нашего Добронравова! Он посил Вам лично передать!
Синицын вдруг поглядел на меня удивлённо. Сразу смягчился. Взял пакет и сказал: Спасибо!
А чего он сначала подумал - что я спорить, что ли, с ним приехал? Укорять, жаловаться на Селивёрстову? Наверное, подумал что-то в этом роде, не иначе.
Вскоре вышел на защиту молодой аспирант Селивёрстовой. Он же - сотрудник её лаборатории, которой она заведует. И он же по совместительству - её родной внук. У неё в лаборатотии работают оба её внука, но второй пока ещё не кандидат, насколько я знаю. Разумеется, вскоре после защиты внук Селивёрстовой получил эту золотую медаль Академии наук для молодых учёных. И его улыбающееся лицо крупным планом было напечатано на первой страницы академической газеты "Поиск". Конечно, Георгий Сергеевич, близкий друг семьи, помог и похадатайствовал - а как же иначе? Теперь стало ясно, почему, ко всему прочему, Селивёрстова стояла тогда стеной - она боялась, что по одному и тому же направлению нельзя получать медаль во второй раз. Готовилась дорога для родного внука. а тут какой-то настырный Терентий всё время пытался пролезть.
Кстати говоря, внук её - очень приятный паренёк. Теперь уже не паренёк, конечно, а молодой мужчина. Приветливый, интеллигентный, способный в науке. Я ему отзыв писал на автореферат диссертации. Положительный, конечно. И, вообще, я ему даже симпатизирую. Слащёв тогда меня спросил - мол, будем мы с Вами писать отзыв на внука? Конечно! - говорю. Сын за отца, как известно, не отвечает. А уж внук за бабушку - тем паче.
Дорогой мой читатель! Зачем я теперь всё это пишу и ворошу прошлое? С единственной целью - показать, как изменчиво всё в этом мире. Всё пройдёт, пройдёт и это - сказал какой-то древний мудрец. Терпение и труд всё перетрут. И ещё, как говорит хороший поэт Добронравов: "Надо быть спокойным и упрямым!"
Прошло ещё совсем немного времени, и что-то неуловимое изменилось в воздухе. Повеяло чем-то новым, и ветер вдруг изменился. А может быть, это просто мы изменились и стали немного другими - и я, и Синицын, и все прочие. Вот ещё пара лет, и Георгий Сергеевич снова, как и раньше, широко улыбается мне при встрече. Большой праздник, юбилей нашей кафедры, и Синицын - у нас в гостях, на почётном месте рядом с шефом. Звенят бокалы, и знаменитый академик поднимает тост: "За вашу кафедру!"

Устал, потом допишу.

19:15 

О гранте на статью и Городницком.

Ну, и ладно. Не пятьдесят, а только тридцать девять будет чистыми. Тридцать девять с копейками. После отчислений. Ну и ничего. Всё равно очень радостно и приятно! Вот ещё за Францию, наконец, получу командировочные - там почти пятьдесят. Наконец, снова начну откладывать на новый "Форд-Фокус". Уже откладывал раньше, но всё ушло. Зато статья, действительно, интересная! Я ещё в прошлом году подавал её первый вариант. Ангел потом горестно всплеснул руками - как же Вы, Терентий Александрович, указали там не тот код! Теперь же заявка не в наш отдел попадёт, а - туда! Да, я тогда дал маху. Не подумал - набил этот код как-то машинально.
Зато теперь-то всё прошло хорошо.
...........................
Сегодня днём, одеваясь в гардеробе на первом этаже, вдруг увидел перед собой Городницкого. Буквально в метре от себя. Живой классик!
- Александр Моисеевич, это Вы! - воскликнул Терентий.
- Да, это я! - ответил классик.
Терентий наговорил ему столько тёплых слов - какие у него замечательные песни, и что Терентий - его многолетний поклонник, и на концертах его бывал, и слышал его столько раз - и тогда на Арбате, и в Коломенском. Это ведь, действительно, явление настоящее - Городницкий! Какой талант!
В жизни он - такой же, как и на экране телевизора.
Помню, как он на каком-то концерте рассказывал зрителям, как ехал однажды в электричке и услышал свою песню. Ребята какие-то рядом сидели и пели под гитару. А он их спросил - дескать, ребята, а кто эту песню написал? А они ему ответили - да ты, мол, не знаешь его, дядя! Он давно умер! :)

19:07 

О совещании на прошлой неделе.

Только бы не потерять темп! Темп и настрой. Сейчас такой хороший настрой пошёл - всё в руках спорится. Ветер в паруса подул, наконец. Столько эмбрионов статей лежат в столе и терпеливо ждут, когда же я их, наконец, закончу. И отнесу в редакции. Сейчас, сейчас - вот оно, пошло. И жары больше нет, ничего нет, что раньше отвлекало.
Работаю с утра до позднего вечера каждый день. Правда, эти бесконечные отчёты - как бег с препятствиями - валятся и валятся на голову, один за другим. Отвлекают. Да ещё эта чёртова статья негров об их Харматтане - никак не соберусь написать рецензию. Это мне из одного европейского журнала прислали, и я обещал им написать, да всё руки никак не дойдут.
До чего же интересны эти данные о жаре! Давно я с таким азартом не работал, как перед тем моим докладом на прошлой неделе. Очень хорошо получилось. Ещё бы! Да я костьми просто лёг. Утром в четверг был доклад, а я с работы в среду убежал только в полпервого ночи - еле успел на последние автобус и троллейбус.
Столько народу было на совещании, и все меня слышали. Подходили потом, поздравляли. Волкова попросила меня прочесть на эту тему лекцию её студентам в декабре. Очень приветлива была - перестала, наверное, на меня дуться из-за учебника. И Инна просила прислать ей графики.
И академик Синицын был на совещании и тоже меня слышал - вот что приятно. А я говорил с таким жаром, на таком подъёме эмоциональном, и столько графиков было интересных! И Селивёрстова тоже была, улыбалась в зале. Даже как-то по-доброму улыбалась, что на неё непохоже. И их новый директор - молодой членкор Лишайников, сменивший недавно Синицына, тоже был и тоже слышал. Это так здорово! Когда делаешь удачный доклад. А это, говорю, всем интересно, товарищи! Вы только посмотрите на глубину 320 сантиметров - там эта тепловая волна только сейчас начинает сходить на нет! В конце ноября! Рекорды, рекорды - невиданные, неслыханные. Теперь - срочно статью в их журнал. В журнал, казавшийся когда-то раньше недосягаемой, заоблачной вершиной - потому что старуха Селивёрстова и всё такое, не пропустит ни за что, а старик Синицын - её приятель с ранней молодости, и шансов не было никаких. И вот - две статьи уже там вышли. И эта выйдет, должна выйти легко шутя. Надо только успеть, не опоздать, потому что - в спину дышат.

17:52 

Очень жаль, что больше нет Кузнецова. Я даже не думал, что это так сильно на меня подействует - его внезапная кончина. Очень его не хватает. Перед глазами он стоит. Надо было чаще к нему заходить. Рассказчик он был - от Бога. И, вообще, яркий человек. Талантливый. Эти его пирожки, которые он для всех закупал по вторникам - это так было трогательно. Жалко. Что я тут себя накрутил - дескать, не зовёт. Ну, не зовёт - может быть, просто не хотел отвлекать от работы. Надо было всё равно приходить, он бы только рад был. И посоветоваться насчёт каких-то произведений можно было только с ним по большому счёту. Он очень тонко чувствовал всё это, поэзию. И мнение его было важнее многих прочих. Хотя, конечно, - и Днепров есть, и Мансурова. Но всё-таки. Вот эта подборка, что выходит сейчас в газете - я ведь ему в первую очередь хотел принести, показать. И не успел совсем чуть-чуть. Только сейчас стало ясно, что хотелось показать именно ему.
...................
Устал как собака сегодня. Три с половиной часа лекция - это очень непросто. Вся сегодняшняя и, плюс к ней, - частично за прошлый четверг, когда я выступал на той конференции, и лекцию пришлось отменить. Точнее, перенести на потом. После лекций разбит бываешь совершенно. Как будто по тебе грузовик проехал.

20:46 

Что за чудо у меня новая моя девочка, курсовичка! Такая замечательная! На редкость. Такая миленькая, хорошая, добрая. Бывают же такие чудесные девочки. Так бы взял и расцеловал бы её просто. Только что она ушла от меня.
Увы - ей всего двадцать. Ну, где были мои глаза в двадцать лет? Или такие мне просто не встретились - скорее всего. Не повезло в своё время. Куда мне теперь соваться. А жалко. Вот если бы такую хотя бы тридцатилетнюю встретить - ещё куда бы ни шло. Или тридцать пять. Ещё можно было бы о чём-то думать. Но что поделать - не встречаются.

13:35 

Для тех, кто хочет посмеяться - забавные телеграммы из истории моего факультета. Как-то раз одна хибинская экспедиция поиздержалась на неожиданных расходах и совершенно вылетела в трубу. И вот - посылают они в наш деканат телеграмму такого содержания: ШЛИТЕ ДЕНЬГИ СРОЧНО! ВАШУ МАТЬ ВЫСЕЛЯЮТ ИЗ ГОСТИНИЦЫ!
:) Вот такая эмоциональная получилась у них телеграмма, просто крик души. Представляю, как тогдашний наш декан Георгий Иванович, интеллигентнейший и милейший человек, только плечами мог пожать в недоумении.
А вот ещё. Одна экспедиция океанологов из далёкой Австралии тоже отбила телеграмму на родной факультет: мол, всё в порядке, погода хорошая, прибыли в Аделаиду!
А телеграмма пришла вот такая: ВСЁ ПОРЯДКЕ ПОГОДА ХОРОШАЯ ПРИБЫЛИ, А ДЕЛА ИДУТ.
Ха-ха! А дела идут! :) Телеграфистка ошиблась, не поняла название далёкого города. Это наш Слащёв как-то рассказывал, вспоминал.
Вот как бывает. :)

19:08 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL

Дневник Терентия

главная